Родня делит моё

– Свои люди – сочтёмся, – сказала Марго и подкинула на ладони ключ от машины Орины, будто монетку. Через три недели Орина вспомнила эту фразу в больничном коридоре чужого города. Она поставила мамин компот на тумбочку, вышла из палаты на звонок и прикрыла за собой дверь. – По вашему автомобилю просрочка, два платежа, – бойко сказала девушка. – Компания «Залог-Экспресс», заём под залог транспортного средства. – Я ничего не брала, – ответила Орина. – Вы что-то путаете. – Триста сорок тысяч, платёж раз в неделю...

– Тёть, не будь жадной. Комната всё равно пустая стоит. Алан сказал это мне в маминой прихожей и даже не вынул рук из карманов шорт. За его спиной, посреди большой комнаты, стоял незнакомый мужчина в носках. На пальце у него висела связка с деревянным домиком. Этот домик я узнала бы в темноте. Папа выпилил его лобзиком, когда мне было семь лет. Мама всю жизнь вешала на него запасные ключи и цепляла на гвоздь у двери, для своих. Я стояла на пороге в плаще, и ремешок сумки врезался мне в пальцы. – А вы кто? – вежливо спросил мужчина...

– Покупателя мы уже нашли, задаток взяли, так что не начинай, Нелля. Устина сказала это от калитки и встала так, чтобы мне было не пройти на собственный участок. В руках у меня были мешок с лапником и рулон мешковины. Шла последняя октябрьская суббота, и я приехала первым автобусом, чтобы укрыть розы и закрыть сезон. У забора стояла чужая серая машина. По моим грядкам ходил незнакомый мужчина с рулеткой, вбивал колышки и натягивал между ними бечёвку. Его жена фотографировала домик со всех сторон и даже присела, чтобы снять крыльцо снизу...

– Земля тут общая, Валентина. Не чужие же люди. Щеглов защёлкнул на моей калитке свой жёлтый замок и подёргал его, будто проверял, крепко ли я теперь заперта снаружи. Я стояла перед ним с ящиком рассады в руках. Помидоры, перцы и два горшка базилика я всю весну растила на подоконнике процедурного кабинета, между тонометром и стопкой карточек. – Это что? – спросила я. – Замок, – сказал Щеглов. – У меня там куры, разбегутся ещё. Я поставила ящик в траву у забора и посмотрела поверх штакетника. За баней,...

– Мы с Ильсафом поживём у тебя, пока не купим. Не чужие же люди, Гульсира, потерпишь. Флюза поставила на тумбочку пакет с апельсинами и покачала у меня перед носом ключом. На брелоке звякнул маленький латунный колокольчик, мамин. Я лежала на высокой больничной кровати, четвёртый день после операции. Шов тянуло, стоило вдохнуть поглубже, и я дышала мелко, как собака в жару. – Фаниль знает? – спросила я. – Фаниль сам ключ дал. – Она сунула ключ в карман куртки. – Квартиру свою я продала, Ильсаф по съёмным мыкается...

«Свои кусты пока не сажай. Посмотрим ещё, где что будет». Архип сказал это из прихожей, отодвинул ногой ведро с черенками и ушёл в ванную, не дожидаясь ответа. Леонора вытерла руки о полотенце. Ведро стояло у порога третий день: черенки отцовской смородины в мокрой мешковине. Весной мать продала деревенский дом и перебралась в город. За неделю до того, как ключи отдали новым хозяевам, Леонора нарезала черенки с отцовских кустов. В ванной зашумела вода. Леонора подошла к двери. – Архип, что значит «где что будет»? – Не бери в голову, Лёль...