Ушёл к молодой

Февраль лежал на городе плотно — серый, без просветов, как залежавшаяся ткань. В квартире на третьем этаже Наталья сидела на кухне с остывшим чаем и смотрела на огонёк конфорки. Не потому что было холодно. Просто взгляду больше некуда было деться. Максим вернулся в половине девятого. Ключи щёлкнули привычно, куртка полетела на крючок — и тишина. Ни «как ты», ни «что сегодня было». Он появился в дверях кухни, посмотрел поверх её головы в сторону холодильника. — Поел уже. Не вопрос. Констатация. — Хорошо, — ответила она...

Ирина резала лук, когда Костя вошёл на кухню. Она слышала, как он снимает ботинки в прихожей — медленно, будто тянет время. Плохой знак. Он всегда торопился, когда ему было хорошо. Когда ему было плохо — копался. Он встал у холодильника, скрестил руки. Ирина продолжала резать. Лук щипал глаза, и она была благодарна ему за это: хоть какое-то оправдание. — Ира, — сказал он. — Слышу. — Мне нужно тебе что-то сказать. Нож лёг на доску. Она вытерла руки полотенцем с вышитыми петухами — подарок матери, которую она так и не любила до конца...

Вера услышала щелчок замка раньше, чем увидела мужа — и сразу почувствовала что-то не то. Не запах чужих духов, не помада на воротнике — ничего такого явного. Просто тишина в его шагах. Антон всегда входил шумно: бросал ключи в вазу, кричал «я дома», шаркал тапками по коридору. А сейчас — тихо. Как перед грозой, которую уже чувствуешь в воздухе, но ещё не веришь. Она вышла из спальни, придерживаясь рукой о стену. После аутоиммунного обострения лёгкие восстанавливались медленно — ноги слушались плохо, будто взятые напрокат у кого-то другого...

Ноябрь в Петербурге начинается не с холода, а с темноты. Она приходит в четыре дня и остаётся — до марта, до апреля, пока не забудешь, что было иначе. Марина сидела у окна с чашкой, которая давно остыла. Смотрела во двор: дворник в оранжевом жилете гонял листья по асфальту — бесполезно, насмешливо. Листья возвращались. Он гнал их снова. За стеной хлопнула дверь. Глеб пришёл. Ключи на тумбочку — всегда в одно место, всегда одним движением. Потом — тишина. Не та, что бывает, когда человек разувается и идёт на кухню...

На кухне пахло свежим кофе и жареными тостами. Ирина расставляла кружки, напевая что-то себе под нос, когда услышала, как Артур вошёл в комнату. Он был странно напряжён. Не стал, как обычно, щёлкать пультом, не пошутил про её халат, даже не поцеловал в макушку, как делал каждый день вот уже тридцать лет. Ирина нахмурилась: — Ты в порядке? Артур оглянулся, как будто искал подходящий момент, чтобы сбежать, а не чтобы заговорить. — Нам надо поговорить... — Говори. — Она поставила кружку на стол, села, скрестив руки на груди...

Валентина стояла у зеркала и медленно расчёсывала волосы. Когда-то густые, тёмно-каштановые, теперь они казались выцветшими и уставшими, как сама жизнь вокруг. В комнате пахло утюгом и пудрой. Позади раздавались шаги — Павел вернулся из командировки. Он вошёл в спальню без стука, как всегда. Быстрый взгляд на жену — и губы скривились в задумчивой полуулыбке. — Валь, ты не обижайся, ладно? Я тут подумал... Может, тебе бы... ну, сменить стиль? — сказал он, кивая на её отражение. — Какой ещё стиль? — Валентина не обернулась...