Мужья: родные и чужие

Записку она нашла на холодильнике — магнитом с надписью «Анапа 2019» прижата. Его почерк, корявый, буквы прыгают: «Галя. Ушёл. Не ищи. Суп в холодильнике». Суп в холодильнике. Она открыла. Кастрюля — её, эмалированная, с подсолнухами, — а суп — его. Его! Борщ. Со свёклой, с мясом, с укропом сверху. Сергей за двадцать пять лет совместной жизни не сварил ни одного супа. Яичницу мог — и то не каждый раз удачно. А тут — борщ. С зажаркой. Она зачерпнула ложкой. Попробовала. Солёный. Пересолил. Но борщ...

— Нет, ну ты глянь на неё. — Витя стоял в дверях ванной и усмехался в зеркало за моей спиной. — Половина восьмого утра. Кому ты красишься-то? Дома же сидишь. Я как раз ресницы докрашивала. Правый глаз готов, левый нет. Так и посмотрела на него — наполовину. — Себе, Вить. — Себе-е, — протянул он и пошёл на кухню. — Перед зеркалом себе... Кино. Дома сидишь. Это он так называет мою жизнь. Я, между прочим, не сижу — я после сокращения третий год шью на заказ, у меня очередь на две недели вперёд, я в месяц имею побольше некоторых...

— Это что? — Гена поднял крышку и посмотрел на паровые котлеты так, будто там лежала жаба. — Ужин, Ген. Мне жареное нельзя, ты же слышал, что хирург сказал. — Да брось. Врачи всё выдумывают, им лишь бы запугать. Желчный удалили — и удалили, у половины страны удалён. Мать моя после операции борщи со шкварками наворачивала — и ничего! Готовь нормально, короче. Я после смены, я жареной картошки хочу, а не вот этого вот... детсада. Детсада. Ага. А я после операции. Двенадцать дней как. Со швом. И стою у плиты, потому что «есть-то что-то надо, Свет»...

— Марина, давай честно. От кого? Олег стоял у окна нашей спальни, спиной ко мне. Пятьдесят два года, широкие плечи, стрижка ёжиком, серый джемпер. На подоконнике — его телефон, экраном вниз. За окном — Волга, серая, ноябрьская, с баржей на горизонте. Я сидела на кровати. В руке — тест. Две полоски. Третий тест за утро. Все три — две полоски. — Олег. Ты что говоришь? — Я говорю очевидное. — Он повернулся. Лицо жёсткое, как будто вырезанное из дерева. — Тебе сорок пять. Мы двенадцать лет пытались...

— Куда-куда ты записалась? Паша даже вилку положил. У нас ужин был, макароны по-флотски, вторник. — На танцы. В ДК Горького, по вторникам и пятницам. Группа «50 плюс», латина. — Латина. — Он произнёс это, как диагноз. — Наташ. Тебе пятьдесят два года. В пятьдесят два — на танцы? Люди же засмеют. Соседи увидят — что скажут? Скакать пошла на старости лет. — Пусть скажут. — Не пусть! — Паша повысил голос, что с ним бывает редко: он у меня не крикун, он у меня гиря. Давит молча. — Я против. Всё, поела — и думать забудь...

За двадцать четыре дня до моего пятидесятилетия муж сообщил, что праздника не будет. Сообщил между котлетой и компотом, не отрывая глаз от тарелки. — Люд, нам не на что отмечать твой юбилей. Так что давай без этих твоих ресторанов. Мама сказала — посидим дома, она оливье наделает. Я как раз резала хлеб. Дорезала. Положила нож. И не то чтобы расстроилась — расстраиваться я, как потом выяснилось, начала гораздо раньше. Просто в голове не сошлось. У нас было на что. Вклад назывался «на лето». Мы его так и звали, вслух, при всех...