Прочитанное и осмысленное.

Бывает так: вещь старая, ненужная, — а выбросить жалко. Она всё время попадается на глаза, словно нарочно напоминает о себе. Когда-то служила верой и правдой, хранит в себе память, но пользы от неё больше нет — и всё же рука не поднимается избавиться. Вы только ждёте подходящего повода, почти надеясь, что сама судьба позволит вам от неё освободиться. И бывает иначе. Вещь ещё работает, но уже приносит одно раздражение. Как старый телефон: треснувшее стекло, постоянные зависания, внезапные выключения, разряженная батарея...

«То, что не названо, — не существует. К сожалению, все было названо». Первое. Литература всегда откликается на реальность, пусть и в завуалированной форме. Если окружающий мир жесток, безумен или лишён логики, то и художественное отражение принимает облик антиутопии — резкой, саркастичной, полной гротескных образов, шокирующих читателя. Едкая насмешка, язвительный сарказм, плевок в лицо — такова литература для тех, кто полностью смирился с действительностью, принял её и либо капитулировал, либо слился с толпой, скандируя вместе с ней...

Процесс — это аллегория жизни, способ иносказательно сказать то, что невозможно сказать иначе. В чём смысл жизни? Что там, за чертой, отделяющей жизнь и смерть? Если жизнь — это бесконечная череда страданий и мытарств, то в чём заключается итог всего этого? И где ответ? И есть ли он вообще? Большинство видит в романе Франца Кафки «Процесс» пародию на бюрократию, которая переламывает жизни людей, заставляет их годами топтаться на одном месте, пытаясь решить пустяковую проблему. Так было всегда, и...

Петербург XIX века, описанный в романе “Преступление и наказание”, – это не мир роскошных карет, балов и лакеев в белых перчатках. Это грязные облезлые обои на стенах убогих крохотных жилищ бедноты, такая же убогая мебель. Вместо завтрака – жидкий чай. Вместо уютного семейного гнездышка – проходная комната, в которой живет семья из пяти человек в многокомнатной доходной квартире, населенной сбродом. Грязные вонючие подъезды и подворотни. Тошнотворные подвальные трактиры с тараканами в жиденьком супе...

«Морские чайки 1933-го года, разумеется, умерли все». Так автор обронил фразу, будто вынес приговор самой памяти. Как ребенок тычет пальцем в рыжего, разнеженного кота и выкрикивает: «Киса!», так и здесь – категоричность детского восприятия, сталкивающаяся с безжалостностью времени. Но писатель – уже не просто летописец будней, регистратор событий. Он говорит языком полутонов, намеков, ускользающих смыслов. Он словно ставит жизнь на паузу и, прохаживаясь среди тишины и окаменевших фигур, подобно экскурсоводу, раскрывает тайны сложной ткани мироздания...