Семейная драма

Ключ был чужой. Ольга нашла его в кармане мужнего пиджака, когда собирала вещи в чистку. Обычный ключ, длинный, с потёртой бородкой, а на колечке — деревянная бирка, вырезанная вручную. По тёмному дереву выжжены буквы. «Загорье, Полевая, 14». Она опустилась на край кровати прямо в пальто, не сняв даже шарф. Загорье. Слово, которое она двенадцать лет обходила стороной, как обходят выбитую ступеньку на лестнице — по привычке, не глядя. И вот оно лежит у неё на ладони, тёплое от кармана, пахнущее чем-то незнакомым...

Белая роза торчала из щели мусоропровода головкой вниз, будто её затолкали туда второпях и не сумели протолкнуть до конца. Ольга Петровна остановилась на площадке между четвёртым и пятым этажом, поставила пакет с картошкой прямо на бетон и долго смотрела на этот светлый лоскут в полутьме. Потом потянула за стебель. За первой розой пошла вторая, третья. Весь букет — двенадцать штук, перевязанных грубой бечёвкой, — вывалился ей в руки вместе с запахом мокрой бумаги. Лепестки были целые, тугие, с капельками воды у самого основания...

— Отмени всё, Оля. Прямо сейчас, пока люди не пришли. Нина Петровна стояла в дверях кухни, держась за косяк обеими руками, и в её голосе не было ни капли той весёлой суеты, которая жила в этом доме с четырёх утра. Ольга как раз выкладывала на блюдо пирожки с капустой. Руки в муке, на плите закипал третий чайник, во дворе гудел дядя Паша, натягивая между яблонями гирлянду из бумажных ромашек. Восьмое июля. День семьи, любви и верности. И ровно пятьдесят лет с того дня, как её отец привёл в этот дом молодую жену...

— Он туда каждый четверг ходит. Три месяца уже. Людмила сказала это буднично, будто про погоду, и подвинула по прилавку горстку мелочи. Анна стояла с противнем в руках, и горячий металл вдруг перестал жечь через полотенце. — Куда — туда? — На Садовую. Дом двенадцать, старый такой, с зелёной дверью. Заходит часов в семь, выходит затемно. Я мимо на автобус хожу, вижу. Людмила взяла булку с корицей, надкусила и посмотрела на Анну долгим взглядом, в котором было больше любопытства, чем сочувствия. — Ты, Ань, не думай ничего...

— Здравствуй, Тая. Вот и свиделись. Не узнаёшь? А ведь я твоя мать. Таисия застыла с букетом в руках. Белые хризантемы пахли горько и свежо, лампы у зеркала жгли щёку. В зеркале за её спиной отражалась женщина в светлом пальто, которой здесь быть не могло. Потому что мамы не было. Уже двадцать лет не было. Так сказал дед. — Вы ошиблись, — голос прозвучал чужим и сиплым, будто она не играла полтора часа Шопена и Рахманинова, а кричала на морозе. — Моей мамы… её нет. — Это тебе отец так сказал? — женщина усмехнулась одним уголком рта...

Засов лязгнул так громко, что Нина сама вздрогнула от собственной смелости. За дверью, в темноте, стоял её муж. Двадцать шесть лет она открывала ему в любой час, в каком бы виде он ни возвращался. А сегодня задвинула тяжёлую железку до упора и прижалась к двери спиной. Доски ходили ходуном от его кулаков. — Нинка! Открой, кому сказал! Это мой дом! За её спиной, в полутёмных сенях, стояла семнадцатилетняя Лида и смотрела на мать так, будто видела её впервые. Под крыльцом заливалась лаем Тучка, та самая Тучка, которая за четыре года ни разу не посмела подать голос на хозяина...