Диктофон

Диктофон я включила за сорок минут до семейного ужина. Проверила заряд, сунула в хлебницу. Так делаю всегда, когда в доме собираются люди, которые улыбаются друг другу за столом, а после режут друг друга словами. Клиентка пришла ко мне во вторник. Серый кардиган, пальцы теребили край рукава. Она не знала, как описать то, что с ней происходило. Говорила коротко, с паузами, будто каждое слово давалось через силу. – После семейных ужинов у меня начинаются головные боли. Муж говорит, что я себя накручиваю...

Клиент положил на стол аванс и фотографию зама – мужчина лет пятидесяти, дорогой костюм, усталое лицо человека, который привык, что ему верят. Я перевернула снимок тыльной стороной и записала на обороте адрес офиса, не задав ни одного вопроса. Если человек приходит без звонка и не спрашивает о законности, значит, он уже решил, что закон на его стороне. Или что его не поймают. Оба варианта – моя работа. Он сел напротив, положил руки на стол ладонями вниз. Побелевшие костяшки выдавали, как сильно он сжимает пальцы, – так бывает, когда боятся не услышать «да»...

Дядя Коля позвонил в четверг вечером. Голос у него был виноватый – так бывает, когда он собирается попросить о том, что мне не понравится. – Яна, тут девочка одна... Хорошая девочка. Попала в беду. Примешь? Я смотрела на остывающий чай. Пальцы замёрзли – на Вторчермете топят отвратительно, старая «хрущёвка» промерзает насквозь. Дядя Коля был моим единственным предохранителем, который ещё работал. Бывшим начальником оперчасти, единственным, кто не предал и не подставил. Я не могла ему отказать. – Пусть приходит...

Она сидела напротив меня и мяла в пальцах бумажную салфетку. Кафе на Уралмаше, запах прогорклого масла из кухни, липкий стол под локтями. Девушка говорила сбивчиво, но схема проступала сразу. – Каждый мой проект, – она оторвала уголок салфетки, – каждый. Через неделю это уже её стратегическое видение. Я смотрела на её руки. Пальцы дрожали, но не от страха – от бессильной ярости. Она ещё не понимала, с чем столкнулась. Думала – травля. Думала – её выживают. – Меня не зовут на летучки с Москвой, – продолжала она...

Анна сидела напротив и мяла платок. Пальцы тонкие, холёные, с белыми полосками от снятых колец. Она говорила про ночной кашель в соседней спальне, про шлейф духов, которых не покупала, про холод, поселившийся в их доме на Плотинке. Я слушала и мысленно прикидывала смету. – Мне сказали, вы можете… проверить, – она запнулась на слове «проверить», словно боялась его распробовать. – Это ведь возможно? Узнать наверняка? Я могла. Я могла много чего, но брать заказы на бытовую измену – всё равно что дробить грецкий орех кувалдой...