Армейские байки и истории ветеранов

Хотя прошло уже почти пятьдесят лет и так на параде мы уже пройти не сможем... Утро в выдалось ясным и свежим — таким, что воздух, казалось, звенел от чистоты. Мы, курсанты, выстроились на плацу для развода на занятия. Командир отдал команду, и грянула строевая песня — мощная, слаженная, с гулким эхом, разлетающимся над казармами. — Ещё раз! — командовал капитан Морозов. — Чтоб в Рогани слышали! И в Рогани, поселке рядом с училищем, надо сказать, действительно слышали. Местные девчонки по утрам, наверное, влюблялись в нас заочно — во всех сразу...

Он перестал ограничивать себя только текстами. Попробовал обложки, картинки, фото. Сначала неуверенно — просто ради интереса. Потом втянулся. Оказалось, что визуал — это почти как рассказ, только без слов. Там тоже есть настроение, напряжение, акцент. Он сидел вечером, перебирал варианты изображений и вдруг ловил себя на том же состоянии, что когда-то перед вылетом: концентрация, тишина внутри, чёткое понимание — что правильно, а что нет. — Не то… — говорил он, откладывая один вариант. — Вот это уже ближе… Постепенно у него начали заказывать не только тексты, но и оформление...

Решил продолжить повествование, начатое в публикации "И восьмой десяток ещё не предел" и пофантазировать или помечтать как могут развиваться события дальше... Он сам не сразу понял, когда это началось. Вроде бы всё шло как обычно: утро, чай, короткий разговор с женой, привычный взгляд в окно — на тот самый двор, который он знал уже наизусть. Но внутри появилось странное ощущение. Не тревога. Не радость. А что-то вроде лёгкого сдвига, как будто самолёт чуть вышел из слоя серых облаков. Он поймал себя на том, что больше не листает интернет просто так...

«В небе иногда виноват не противник. Чаще — усталость, дезориентация и секунда сомнения. Человек остаётся самым уязвимым, даже в самой современной кабине» Ночь была ровной. Слишком ровной. Ни огней под крылом, ни горизонта — только чёрная пустота, в которой растворялся самолёт. Облака сомкнулись плотно, как крышка. Снаружи не было ничего, за что можно зацепиться взглядом. Приборы светились спокойно. Всё — в норме. Скорость, высота, курс. Машина шла устойчиво, послушно держала режим. Он посмотрел на авиагоризонт — и на секунду задержал взгляд...

Меня звали по-разному. На рынке — Рыжий. У дворника — Чертяка. У старухи, что иногда бросала кости, Счастливчик. Но настоящего имени у меня не было. У бродячих котов имён не бывает — только запахи, углы и дороги. Я жил между холодными трубами, мусорными баками и тёплыми кухонными окнами. Знал, где пахнет рыбой, где опасностью, а где можно переждать дождь. Знал собак, людей, крыс и их повадки. И главное — знал, что человеку доверять нельзя. Пока однажды не пришёл на аэродром. Там пахло иначе. Не едой — металлом...

Просыпаюсь я рано. Привычка старая, лётная. Организм до сих пор живёт по команде «подъём» — без всяких будильников. За окном — Новосибирск, суровый, настоящий, сибирский. Зимой мороз рисует на стекле такие узоры, что ни один художник не повторит, а летом солнце встаёт так рано, будто торопится жить. И я вместе с ним. Мне семьдесят лет. Когда-то в этом возрасте я представлял себе стариков с палочками и вздохами о прошлом. А сейчас смотрю в зеркало и вижу человека, который только начал по-настоящему понимать вкус свободы...