Записки свекрови

Тетрадка лежит на кухонном столе, между солью и хлебницей. Я её прячу плохо. Если захотят, найдут. Но не захотят. Июль. Окно открыто, с улицы слышно, как соседка поливает огурцы из лейки. Жара стоит четвёртый день. Я сижу на табуретке и думаю: записать или не записать. Записываю. Сергей привёл Марину в октябре. Две тысячи шестого года. Она вошла и не сняла ботинки. Просто постояла в коридоре, держала пакет с тортами. Я смотрела на ботинки, а не на неё. Она была невысокая, в джинсовой куртке на голое тело...

Ключ от их квартиры висел у меня на связке, третий слева, между почтовым и гаражным. Я находила его с закрытыми глазами. Лена болела вторую неделю. Серёжа на смене. Ребёнка надо забрать из садика, а там полы в кухне липкие и на плите остывший борщ. Я приехала без звонка. Потому что зачем звонить, когда ты просто помогаешь. Дверь открылась тихо. Лена спала на диване в зале, подушкой накрыла лицо. Я прошла на кухню. Кастрюля с борщом, который по моему рецепту варят неправильно: капусту кидают в начале, а не в конце...

Каждую ночь, ровно в половине первого, у соседей начинает гудеть что-то. Не стиральная машина. Не холодильник. Звук ровный, низкий, как трансформаторная будка за нашим домом. Лежу и считаю. Двадцать минут. Сорок. Иногда час. Потом щелчок. Тишина до утра. Соседи появились в марте. Сорокалетняя пара, может чуть моложе. «Газель» подъехала к подъезду в будний день, они стали таскать наверх коробки. Много. Пухлые, перевязанные скотчем. Штук двадцать, не меньше. И ещё тюки в чёрной плёнке, длинные, тяжёлые...

Оксана сидела на табуретке у окна. Держала телефон левой рукой. Правая теребила бахрому скатерти. Я стояла в дверном проёме и смотрела. Потом тихо отступила в коридор. Не потому что не хотела мешать. Узнала этот жест. Лет тридцать назад я сидела так же. Наша кухня на Социалистической, газовая колонка, запах сырости из подвала. Виктор тогда ещё ходил на завод. Или уже не ходил, я не помню, когда именно он перестал. Помню бахрому под пальцами. Думала: уйти или дотерпеть. Дотерпела. Оксана не дотерпела...

Андрей позвонил в четверг. Сказал, что больше не хочет ни с кем знакомиться. И положил трубку. Я стояла с картошкой в руке. Нож на разделочной доске. Доска на краю стола, чуть свисает. Я смотрела на неё и не двигалась. Сыну тридцать восемь. Три года назад он развёлся. Жена ушла к другому, и Андрей молча собрал вещи. Я тогда думала, что он скоро придёт в себя. Но он не пришёл. Он просто жил. Работа, дом, снова работа. По субботам приезжал ко мне на обед. Ел, мыл посуду, уходил. Я не спрашивала. Боялась...

Лариса позвонила в четверг. Голос ровный, деловой. Сказала, что забирает Аню и переезжает к маме в Батайск. Я спросила: — А Олег знает? Она помолчала. Потом: — Валентина Петровна, он знает. И положила трубку. Это было в 2011 году. Ане тогда было шесть. Я не стала звонить сыну сразу. Сидела на кухне, смотрела на часы с кукушкой, которые муж Генка привёз из Германии в девяносто третьем. Кукушка выскочила, прокуковала семь раз. Я подумала: вот так и она, Лариса, кукукнула и ушла. Тихо. Без скандала...