Рассказы

Иван Алексеевич любил страдать. Он делал это профессионально и с полной отдачей. "Смотрите, - как бы говорил его вид. - Смотрите все: родные, соседи, мировое сообщество, ЕС, ООН, родительский комитет, Госдума! Как мне тяжело, как я надрываюсь, не сплю ночей, таща этот неблагодарный груз в виде жены и детей, нелюбимой работы, неудачного брака, неподходящего города и - о ужас - не того этноса. Будь Иван Алексеевич Пушкиным, он бы подобно ему написал в письме: «Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом»...

Ирине повезло с мужем. Он был такой, каким, по ее мысли и должен быть мужчина: немногословным, надежным как скала, богатым, таинственным и наделенным той огромной широтой души, которая не позволяет придираться к мелочам, ныть по поводу потраченных на какие-то мелочи денег и молча принимать недостатки и несовершенства других. В моменты гнева он был страшен не криком, а самой интонацией своего негромкого голоса, от которого вздрагивали даже очень смелые люди. Неприятие со стороны родных Ирина приняла с неким стоицизмом...

Ночью, когда Павел побрел в туалет по полутемному коридору больницы, освещенному только лампочкой в конце прохода, где головой в стол спала дежурная медсестра в наброшенной на плечи синей форменной куртке, ему навстречу выступил неприятно знакомый тип. -Узнал? Узнал, - улыбнулся он. - Ты как-то подозрительно быстро оклемался. Роме надо удар ставить. Ткнул не глядя куда, вот и результат. -А ты? - тихо спросил Павел пересохшими губами. -А я бы сунул тебе в печень, да и провернул бы, чтобы ты гарантированно подох минуты за три, - сообщил человек, не так давно стоявший на пороге дома Павла...

Вечно я во что-то влипаю. Отдых в санатории оказался вовсе и не отдых. Лучше бы в гостях остались. Когда с неба полетели ледяные булыжники, я прямо замер: такого еще видеть не доводилось. Прямо у меня на глазах стекло микроавтобуса, на котором мы приехали, пошло трещинами от ударов градин. А потом отключился свет и кто-то заорал. Эта блондинка бешеная, как ее, Света. Короче говоря, ужин совсем не получился. Как тут ужинать, если все бегают туда-сюда с вытаращенными глазами. По-быстрому опустошив тарелку, я поплелся в номер, как вдруг встретил эту маленькую девочку, Алину...

Чернота остается чернотой, даже если включить фары дальнего света. Видна только дорога, вернее ее часть – та, что льется под колеса. Дорожные знаки вспыхивают издалека, как осколки стекла под солнцем. Поворот. Еще поворот. Ограничение скорости. Населенный пункт. Старенький, покрытый застарелой грязью фольксваген транспортер Т 2 уверенно идет по трассе. Порыкивает дизель, тихо играет музыка. Уютно светятся приборы. Сзади, в люльке спит ребенок. Впереди, в угловатой кабине, мужчина и женщина. Женщина уже заснула, а мужчина борется со сном...

Весь день неторопливо шёл дождь, небо затянуло серой холстиной. Мир стал двухцветным как старая фотография. Серый дождь стекал по черным, словно обугленным, веткам деревьев, то разгоняясь, жаля землю стальными каплями, то затихая, ложась противной мелкой моросью на все окружающие предметы. Лес шептал, тихий и тёмный, по асфальту дороги текли ручейки с маслянистыми разводами. Желтый свет фары вспыхивал в хрусталиках дождя, делал живым все, чего касался. И промокшему насквозь Павлу казалось, что он находится под душевой лейкой, только почему-то, для разнообразия, в одежде...