Советское наследие

В 1965 году на просмотре «Операции «Ы» в зале Госкино случилось неловкое. Чиновники, которые должны были оценивать картину строго и по существу, начали смеяться. Некоторые, говорят, прикрывали рот ладонью. А потом написали в заключении, что фильм «примитивен и рассчитан на невзыскательного зрителя». Признаюсь, я долго искал протоколы тех обсуждений. И чем больше читал, тем яснее становилось: Гайдай прожил всю карьеру в странном зазоре. Народ его боготворил. Начальство терпело сквозь зубы. Леонид Иович Гайдай пришёл в кино не сразу...

Москва, 1931 год. Лето. Инженеры и буровые мастера стоят вокруг глубокой скважины, которая должна была спасти город от жажды. Они бурили её в поисках подземных вод — тех самых «девонских» запасов, что скрыты на глубине сотен метров. Работали месяцами. Долото с трудом уходило в породу. Ударно-штановый способ меняли на ударно-канатный — быстрее, но всё равно медленно. В сентябре 1932 года скважина ушла на 580 метров. Вода не появилась. Тогда решили углубить до 730. Потом — до 1200. Деньги росли: сначала 515 тысяч рублей, потом 663 тысячи, и это ещё не предел...

27 августа 2000 года. Москва. Останкинская башня. На высоте 460 метров вспыхивает огонь. Пламя быстро распространяется вниз по стволу. Горит кабельное хозяйство. Дым валит из вентиляционных отверстий. К башне съезжаются пожарные расчёты со всего города. Но достать до очага они не могут: слишком высоко. Лифты остановлены. Вода не доходит до нужного давления. Пожарные поднимаются по лестницам в дыму, вручную, с тяжёлым снаряжением... Огонь тушат почти сутки. За это время он добирается до ресторана на высоте 328–334 метра...

Петербург, тюрьма «Кресты», 1906 год. Луначарскому тридцать один, он только что вернулся из ссылки и снова оказался за решёткой, и в этой камере с низким каменным потолком и тусклой лампой, где дни тянутся медленно и одинаково, он вдруг начинает писать пьесу. Не листовку, не статью, не письмо товарищам. Пьесу. Она называется «Королевский брадобрей», и в ней рассказывается о короле, который каждый день бреется у своего цирюльника, а цирюльник знает о нём то, чего не знает никто из придворных, и потому король боится своего брадобрея, ненавидит его и хочет убить...

В тот ноябрьский вечер тысяча девятьсот девятнадцатого года керосиновая лампа едва разгоняла темноту холодного класса. Пахло мокрой овчиной, печным дымом и талым снегом. За грубыми деревянными партами сидели взрослые люди с обветренными лицами. Они осторожно, словно боясь сломать, держали куски угля. На обрывках старой оберточной бумаги они выводили свои первые в жизни буквы. Декрет о ликвидации безграмотности уже приняли в столице. Документ обязывал всех неграмотных жителей страны от восьми до пятидесяти лет учиться читать...

Как мог голос без радио, телевидения и нормальных пластинок звучать в каждой советской кухне — от Владивостока до Львова? Катушечный магнитофон гудел на табуретке, плёнка медленно крутилась между двумя бобинами, а взрослые на кухне вдруг переставали говорить. Из динамика сквозь треск пробивался хриплый голос: «Я не люблю…» Никто не спрашивал, откуда запись и какая она по счёту копия. Главное — успеть переписать до утра. Потому что в магазине эту музыку не продавали. Ни одного сольного альбома при жизни...