История семьи Михеевых

Имя, произнесённое вслух, оказалось холоднее металла запонки. «Лавров. Он уже здесь». И за этим именем потянулась тень старой вражды, которая, казалось, умерла вместе с прошлым веком. Но коллекционерские страсти бессмертны. Я показала фотографию Сергею Михайловичу Михееву, нашему «дачнику» и потомку основателя, в надежде на спокойную экспертизу. Вместо этого увидела, как кровь отливает от его лица. Он отодвинул чашку, чтобы не уронить. «Боже правый. Лавров. Я думал, он в Европе. Значит, слухи верны...

История со взломом считалась законченной. Пока Петрович, в своём ежевечернем обходе, не наткнулся на блестящий осколок прошлого у забора. Не наша история, чужая. Но молчаливый свидетель всегда опаснее шумного вора. Петрович после инцидента с Михеевым стал обходить периметр с удвоенной тщательностью. Не из-за страха, а из принципа: «Место должно помнить, что за ним смотрят». И в тот вечер земля у старой чугунной решётки, в крапиве, отозвалась тусклым, холодным блеском. Он нашёл её на закате. Я была в кабинете, делала отчёты, когда дверь приоткрылась без стука...

Он вернулся. Не за картой, которую мы ему отдали, а за книгой, которая была у нас всё это время. И, кажется, он не один. История с шифром в книге и парижским сейфом казалась исчерпанной. Сергей Михайлович уехал с ключом и картой, а «Путевые заметки по Малороссии» снова затерялись в фонде. Но однажды Петрович спросил: «Анна Семёновна, а не кажется тебе, что наш Дачник уж слишком быстро нашёл то, что искал?». И тогда я поняла — мы закрыли одну дверь, даже не заметив, как он оставил её нараспашку. Первым звоночком было письмо...

Я начала копать у старой оранжереи ночью, чтобы никто не видел. Но кто-то уже побывал там до меня. И оставил «привет». Земля у восточной стены была рыхлой, будто её уже недавно вскрывали. Лопата Петровича со звоном ударила о что-то металлическое. Мы переглянулись в свете фонарика. «Кажется, нашёл», — прошептал он. Но это было только начало. Первым делом я отправилась не к стене, а к людям. Самые ценные архивы хранятся не в папках, а в памяти стариков. Моей целью стала Евдокия Петровна, ровесница века, жившая в домике напротив музея всю свою жизнь...

В книге XIX века я нашла пометки: «Стр. 12, 7, 3... Лин. 4, 1, 5...» Это был шифр. А потом пришёл Он и спросил: «Вы ничего не находили в старых книгах?» Пометки на полях старых книг — как следы на песке. Кто-то прошёл здесь до тебя. Обычно они безобидны: подчёркнутые строчки, каракули на полях. Но те, что я нашла в «Путевых заметках по Малороссии» 1874 года, были другими. Они были системой. И, как я позже поняла, ключом. Разбирать книжный фонд — это медитативное занятие. Ты погружаешься в ритм: открыл, проверил сохранность, вытер пыль, поставил на полку...

В наш музей принесли старую куклу. В её платье были зашиты бриллианты. А потом пришла та, для которой они предназначались. Фарфоровая кукла смотрела на меня стеклянными глазами, и в них читался упрёк. Петрович поставил коробку на стол со словами: «От бабки Агафьи. Перед смертью завещала.» Я тогда ещё не знала, что это не кукла, а немой свидетель целой жизни. Бабка Агафья с окраины умерла в одиночестве, и её домишко пошёл под снос. Всё, что представляло хоть какую-то ценность, а это, по мнению соседей, старый иконостас и комод — быстро разобрали...