РЖАВЫЙ ГИМН

Спуск «Рифта» в первые сотни метров напоминал погружение в жидкий дым. Солнечный свет с поверхности угасал стремительно, как последняя надежда, проходя через спектр яркой лазури, глубокого индиго и, наконец, уходя в сизую, а затем и в абсолютную черноту. За иллюминаторами воцарилась тьма, столь густая, что она казалась физической субстанцией, угольной пылью, замешанной на воде. Михаил Волков, зафиксированный в кресле пилота, и Дима Швецов, занявший место оператора, погрузились в монотонный ритм предспускового чек-листа...

Они вернулись на палубу. Предгрозовая тишина, воцарившаяся после истерики Белова, была гуще и плотнее прежней. Орлов исчез. Диман возился с лебедкой, но уже без прежнего энтузиазма. Михаил подошел к краю палубы, к тому месту, где был подготовлен к спуску «Рифт». Его взгляд стал снова командирским, выверенным. Он начал свой ритуал — последнюю проверку. Это был его способ заглушить внутренний голос, шепчущий о Колоколе, о «Волнорезе», о безумии Белова и о бледном лице сестры. Он мысленно строил стену из протоколов и инструкций...

— Не слышите? Совсем не слышите? — он обратился к ним, но словно смотрел сквозь, его взгляд был устремлен куда-то вглубь, под километры воды. — Оно дышит... пульсирует. Данные... я все перепроверил. Энергетическая сигнатура — это не просто аномалия. Это ритм. Как сердце. Огромное, каменное сердце, замурованное в базальте. — Лев Николаевич, все под контролем, — попытался успокоить его Волков, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Голос профессора был шепотом, но от него веяло такой древней, нечеловеческой паникой, что становилось не по себе...

«Вызов» замер в точке с координатами, которые были бы ничем не примечательны, если бы не находились над одной из самых глубоких впадин в этом секторе Атлантики. Судно легло в дрейф, его стальной корпус с глухим стоном противостоял медленным, тяжелым валам. Океан здесь был уже другим — не ослепительно-синим, а густо-фиолетовым, почти черным, и даже в ясный день казалось, что он ворочает во сне какие-то свои темные, доисторические мысли. На кормовой палубе кипела работа, отточенная и лишенная суеты...

Серебров мягко вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка. Он отпил глоток воды из хрустального стакана, стоявшего на столике рядом, и поставил его с тихим стуком. Затем кивнул Антонову. Тот плавно распрямился. — Михаил, Лев Николаевич прав в одном, — Антонов говорил мягко, но его слова падали в наступившую тишину с весом свинцовых гирь. — У нас есть… определенная ретроспектива. Неполная, разумеется. Осколки. Он подошел к экрану и несколькими скупыми движениями вызвал на него новый файл...

Каюта, куда его проводил Орлов, была просторным помещением, отделанным темным, благородным деревом и матовым металлом. Здесь царила тихая, настраивающая на деловой лад атмосфера подводного командного центра. Основной свет был приглушен, и помещение освещалось в основном холодным сиянием огромного экрана, занимавшего всю торцевую стену. Воздух был стерильно чистым, охлажденным кондиционером, и пахло дорогой кожей, полировкой и слабым, едва уловимым ароматом хорошего кофе. Виктор Леонидович Серебров сидел в глубоком и, очевидно, невероятно удобном кожаном кресле, стоявшем по центру комнаты...