Антология "Настало время жить в Истории..."

И как определить, кто из потомков — в широком смысле — свой? А кто — чужой и враг? ДК похожи в здешних городках. Боец нашёл твой бюст среди обломков нетронутым, по счастью. И застыл: стоит и смотрит... Признаёшь ли ты его наследником бессмертной славы, защитником и речи, и державы, где всё твоё — Одесса и Полтава? А тот, кто враг, выкатывает танк: боится бюста гипсового так, что мстит и мстит тебе за липкий страх, не помнящий родства и чуда речи...

За десять лет гражданские авто, расстрелянные на дорогах смерти, доставили их в никогда. Никто не перечтёт. Не вымолит.  Не встретит. И вот они выходят из машин, без провожатых, эмчээс и скорых: тут кроме них нет больше ни души. Все безымянны — кроме репортёров. Рокелли видит банки и детей, но в ракурсе уже с небес как будто, а Клян — автобус.  Хроника сетей фиксирует последние минуты. Так...

В Диком поле и зверьё, и супостат. А была, была у предков неспроста ровно в тех краях — засечная черта. И её отодвигали как могли, где дубравы превращали в корабли верфи Дона и воронежской земли, где глядел сторожко Белгород на юг — если проворонишь, то каюк, и стоять тебе на краешке сам-друг. И не всем костьми да в землю лечь везло, и куражилось, и беленилось зло — гнали пленных к рынкам в Кафу и Гезлёв. Слишком в поле этом тяжелы кресты...

Стоит черешня, сок течёт — такая ранняя… Он был убит. Она ещё жива, но ранена. Чернеет сок. Спешат врачи. Дорога длинная. Сирена скорой замолчит: не довезли её. И лишь руины вслед глядят от дома отчего. И нерождённое дитя под сердце — косточкой. Буравит болью родничок, пронзает темя мне: жива, жива была ещё...

Не надо мне о временах святых. Я старше праха мамонта. А ты? Когда путаны выходили в дамки, когда меняли жирные коты свой солидол цепочек золотых на business siut и галстуков удавки, оставив девяностым красный след, прикинь, я не был туп, я не был слеп, я торговал тогда чем мог: словами. Был не последним в этом ремесле, хватало и на масло, и на хлеб. Не спрашивая, почему сломали — не мне, а всем, кому не так свезло непыльное освоить ремесло — одним границы, а другим и шеи, я стал навроде девушки с веслом: не артефакт, но символ...