Восемь секунд

Константин приехал через двадцать минут после звонка, не задавая лишних вопросов. «Нива» стояла у общежития с работающим двигателем, на заднем сиденье лежал старый плед, а на переднем – термос в клетку. Дорога была пустая, только фуры шли навстречу и слепили. Светлана сидела прямо, держась за ручку двери, и смотрела вперёд. – А если он уже уехал? – Не уехал, – сказал Константин. – Он вещи собирает, а не бежит. На заправке под Каменском они остановились. Он заглушил мотор, размял плечи и сказал, что нужно подождать десять минут, иначе он начнёт засыпать...

Заявление Олега лежало в той же папке, что и её. Светлане дали прочитать его через неделю, в кабинете следователя. Следователь был молодой, лет тридцати, в свитере под форменной рубашкой. Разговаривал он вежливо. Олег написал первым, потому что просчитал её ход. В заявлении говорилось, что бывшая жена, осуждённая за гибель человека и ограниченная в родительских правах, из мести оговаривает отца ребёнка. Что после освобождения она преследует его семью, звонит и требует денег. Что цель у неё одна: добиться пересмотра дела и забрать дочь...

Разбираться Светлана начала на следующий же день. Она взяла два отгула, обошла службу судебных приставов, отсидела очередь в канцелярии суда и написала три заявления. Юристка сделала запрос, и через три недели пришёл ответ - четыре листа с таблицами и графами. Читала она их в аптеке, в обеденный перерыв. Читала долго, потому что понимала не всё, а когда поняла, положила бумаги и задумалась. Цифры не могли врать. Олег говорил ей, что заключил с потерпевшей стороной соглашение. Светлана ещё до тюрьмы подписывала какие-то бумаги, особо не разбираясь, что к чему...

Выпустили Светлану в шесть утра, в декабре. Она вышла за ворота с пакетом, в котором лежали кружка, зубная щётка, тёплые носки и фотография Милы за первый класс. В кармане – справка об освобождении и деньги, заработанные в цеху. Никто её не встречал. Да она и не ждала. Поезд отходил в семь тридцать, и Светлана едва успела купить билет. В поезде она проспала почти сутки. Проснулась, умылась, кое-как причесалась, глядя в грязное зеркало в туалете. И всю дорогу репетировала. Она войдёт спокойно. Не будет плакать и бросаться с объятиями...

Письмо она носила в кармане робы шесть недель. Отвечать было нельзя, и не отвечать было нельзя. Она доставала конверт в цеху, перечитывала одну и ту же строчку и убирала обратно. Рая один раз спросила, от кого, и Светлана сказала, что от знакомых. В конце апреля она попросила лист бумаги и села писать. «Здравствуйте, Константин». Потом долго сидела над пустым листом. Всё, что приходило в голову, было либо оправданием, либо жалобой, а ни того ни другого она себе не позволяла. В итоге в письме оказалась одна строка: «Затем, что я думала, что он важнее»...

Поселение оказалось не тюрьмой и не санаторием. Общежитие в два этажа, комната на шестерых, железные кровати и тумбочки. Работа на пилораме за забором, автобус в семь утра. Отмечаться у дежурного утром и вечером, в город без разрешения нельзя, спиртного нельзя, ночевать вне общежития нельзя. За всё остальное – никто тебя не трогает. На пилораме её поставили в сортировку. Восемь часов на ветру, доска за доской, рукавицы к обеду мокрые насквозь. Мастер узнал, что она медсестра, и с тех пор к ней шли со всеми занозами и порезами...