ТОП-15 историй, которые должен прочитать каждый: бестселлеры моего канала

Инга думала, что живет в своем доме. Вот прямо живет, вдыхает этот запах новенького ламината, который выбирала сама, вешает эти шторы, которые муж — Олег, будь он неладен! — вешал два дня с матами и проклятиями. Она считала, что это ее. Ее гнездо, ее крепость, где она имеет полное право сказать: «Нет, этому ковру тут точно не место!» А потом пришла она. Лариса Петровна. И одним своим взглядом, как будто ластиком, стерла все Ингино «Свое». Началось все, как обычно, с еды. — Инга, — голос у свекрови...

Кирилл влетел в квартиру — как торнадо, только не сметающий, а создающий бардак. Он даже ботинки не снял, прямиком в коридор, где громоздились коробки с плиткой и банки с краской, пахнущие так резко, что аж в горле першило. С его лица стекала злость, густая, как вчерашний масляный суп. — Вставай и убирай! Мама не будет в свинарнике сидеть! — орал он, срываясь на визг. Голос его, обычно медовый для чужих ушей, сейчас звучал, как ржавая пила. А «свинарник»? Это их жизнь последних четырех месяцев. Ремонт...

— Ты не жена, а обуза! Съезжай завтра! — заявил Игорь. И вот оно. Просто висело в воздухе, как пыльный, противный смог, но услышать это — знаете, это все равно, что получить пощечину. Звонкую такую, на морозе. Наташа стояла посреди их гостиной — гостиной, где она три года назад клеила эти дурацкие обои, где часами оттирала плитку, чтобы Тамара Петровна, свекровь, не нашла ни единой пылинки. Она держала в руках тарелку с ужином. Ужином, который готовила, пока Игорь, ее муж, решал, что она — всего лишь лишний чемодан, который пора сбросить с перрона...

Татьяна только вчера смотрела на оплаченную путевку — та лежала на столе, будто золотой билет в другую жизнь, а сегодня этот звонок — это как ведро ледяной воды прямо в лицо, как будто кто-то со злобной ухмылкой рвет ее билет на мелкие клочки. — Ирочка, — голос Татьяны был сухой, даже треснул немного, — ты сейчас серьезно? Ирина, невестка, говорила из солнечного, шумного кафе, наверное. Слышно было, как смеются где-то чужие, счастливые люди. А Татьяна стояла посреди своей гостиной, в которой уже почти пахло свободой...

Вот это был, конечно, Новый год. Ольга его потом вспоминала, как очень плохую, очень злую сказку, где она оказалась не Золушкой, а какой-то ненужной, пыльной вещью, которую забыли вынести из дома. Праздновали, как водится, у Галины Петровны. Шикарный стол, накрытый так, что под тяжестью салатов гнулась столешница — это свекровь умела. И Ольга умела: готовила, таскала, мыла, делала вид, что обожает оливье, хотя ей уже эти семейные сборища вот где сидели — на уровне горла. Дима, ее муж, уже сидел довольный...

На холодильнике, прямо поверх старого рисунка сына с кляксой-солнцем, появилась распечатанная на принтере записка. Без подписи, всего из одного пункта. Глеб заметил ее, только когда полез за банкой пива. Прочел медленно, шевеля губами. Его лицо сначала порозовело, потом покраснело, стало пунцовым. — Лена! — рявкнул он так, что стеклянная полка в гостиной зазвенела. — Это что за бред? Она вышла из детской, заложив заколку в сырые волосы. В руках у нее была стопка свежего белья. Смотрела на него спокойно, почти отрешенно...