Видеоролики

УЖАСЫ Кладбище «Старая Сосна» было тем местом, куда город сбрасывал свою смерть. Оно существовало веками, и земля здесь была не землёй, а плотным слоем забытых имён и истлевших костей. Именно сюда, в самый его старый угол, привезли новую хозяйку — Марию Степановну. Её похоронили в четверг, под мелкий, назойливый дождь. Проводили стандартно, с плакальщицами из ритуального агентства и священником, который торопился на следующую отпевательную смену. Когда гроб опустили в яму и бросили первую горсть земли, кто-то из дальних родственников вздрогнул. — Показалось, или крышка пошевелилась? — пробормотал он. Ему сказали, что показалось. От сырости, от стресса. Но той же ночью сторож кладбища, дядя Вася, услышал странный звук — не скрежет, а тихий, влажный шорох, будто что-то тяжёлое и мокрое выползает из грязи. Он вышел из своей будки с фонарём, но в кромешной тьме между могил ничего не увидел. Только чувство, будто за ним наблюдают сотни глаз, и запах — свежевскопанной земли и чего-то кислого, протухшего. Наутро обнаружили первую могилу. Не вскрытую, нет. Она была… разрыта изнутри. Земля на холмике осела неровно, будто кто-то копался под ней, пытаясь выбраться. А на сырой глине, у самого основания памятника, отпечатался грязный, расплывчатый след босой человеческой стопы. Дядя Вася списал это на вандалов или животных. Но на следующую ночь таких могил стало пять. А ещё через ночь — двадцать. И с каждым разом следы становились чётче, увереннее. Они вели от свежих захоронений к старым, будто новоприбывшие наносили визиты тем, кто спал здесь давно. Город узнал об этом быстро. Сначала как о жуткой байке, потом как о реальной проблеме. По улицам поползли слухи. Люди говорили, что видели в сумерках бледные, землистые фигуры, бредущие по окраинам. Они не были агрессивны. Они просто шли. Медленно, с непривычки к движению, волоча за собой комья глины и запах могильного холода. Власти объявили комендантский час. Телевизионные каналы показывали пустые улицы, патрулируемые военными. Но мертвецы не нападали на живых. Они делали нечто более ужасное. Они возвращались домой. Семья Петровых проснулась от стука в дверь. Тупого, настойчивого. На пороге стоял их дед, Алексей Иванович, похороненный три недели назад. Его лицо было серым и обвисшим, в пустотах глаз копошились черви. Он молча протянул руку, не требуя и не угрожая. Просто ждал. — Дедушка, — прошептала внучка, Катя, заливаясь слезами. — Тебя же похоронили… Он не ответил. Он смотрел пустыми глазницами, и в этом взгляде было не зло, а бесконечная, всепоглощающая тоска. Тоска по теплу печки, по вкусу утреннего чая, по скрипу кресла-качалки. Он был первым. Потом пришла бабушка соседей, умершая от рака. Потом молодой парень с ДТП, с неестественно вывернутой шеей. Они стучались в окна, стояли под дверями, молчаливыми укоризненными тенями. Их не пускали внутрь. Люди запирались, заколачивали окна досками, плакали от страха и отчаяния. Но как объяснить мертвецу, что ему здесь больше не рады? Как доказать, что его кресло занято, его тапочки выброшены, а его жизнь продолжается без него? Они не понимали. Они просто стояли. Днём и ночью. Тихий, неторопливый апокалипсис. Но настоящий ужас начался позже. Они стали говорить. Первым заговорил отец маленькой Лизы. Он умер за год до этих событий. Лиза, восьмилетняя девочка, тосковала по нему так сильно, что тайком прокралась к нему, когда он стоял в их саду. Она вышла к нему через чёрный ход. — Папа, — сказала она, протягивая к нему руки. Он наклонился. Шевелящиеся губы испустили не звук, а шелест сухих листьев и хруст песка. «Холодно…» — прошептал он. — «Лиза… так холодно в земле… И одиноко…» Он не тронул её. Он просто смотрел на неё, и в его голосе не было ничего человеческого, только древняя, бездонная пустота могилы. С тех пор они все говорили. Они шептали живым о том, что ждёт их в конце. О тлении. О бесконечной тьме. О червях, точащих плоть, и о сырости, проникающей в кости. Они не угрожали. Они просто… делились. Рассказывали правду. И эта правда сводила людей с ума.