ОТРЫВКИ ИЗ ЖИЗНИ (РАССКАЗЫ)

Очередь двигалась медленно, как улитка, которая решила пересечь пустыню Сахару. Илья переминался с ноги на ногу, поглядывал на табло, где красными цифрами горело: «Осталось 7 билетов». А позади них стояло человек двадцать. — Мы не успеем, — сказал он. — Успеем, — спокойно ответила Аня. — Мы всегда успеваем. — Аня, там семь билетов. А нас двое. И вон та тётя впереди явно берёт четыре. И тот парень с девочкой — два. И... — Илья, — она взяла его за руку. — Мы успеем. Ты слишком много переживаешь. Он вздохнул...

Копилка стояла на комоде в спальне. Обычная керамическая свинья, розовая, с глупой улыбкой и прорезью на спине. Лена ненавидела эту свинью с первого дня, как только увидела её в квартире мужа. — Серёж, ну зачем? — спросила она тогда, ещё в первые месяцы их совместной жизни. — Это же какой-то советский хлам. Выкинь. — Не выкину, — ответил Сергей спокойно. — Это память. — О чём? О том, как плохо жили? — фыркнула Лена. — О том, как жили вообще, — улыбнулся он. Она тогда не стала спорить. Мало ли у каждого свои тараканы...

Каждое утро начиналось одинаково. В семь тридцать из кухни доносился запах — вязкий, сладковатый, с нотками масла и молока. Овсянка. Проклятая овсянка, которую мать варила безжалостно, методично, каждое утро, триста шестьдесят пять дней в году. Глеб ненавидел её с самого детства. Сначала — за цвет. Серую, как дорожная лужа после дождя. Потом — за текстуру. Скользкую, мерзкую кашицу, которая обволакивала нёбо и застревала в горле. Потом — за вкус. Абсолютное ничто, которое мать пыталась прикрыть вареньем, но это была капитуляция...

Она готовила суп и чувствовала себя невидимкой. Кастрюля булькала на плите, пар поднимался к потолку, а на кухне пахло детством — морковкой, луком и тем особым уютом, который не купишь ни в одном ресторане. Марина помешивала ложкой и краем глаза наблюдала за гостиной. Там сидела её семья. Муж Виктор устроился в кресле с планшетом — листал новости, хмурился, иногда цокал языком. Пятнадцатилетняя Алиса сжалась в комок на диване, ноги под себя, телефон в руках вертикально, большие пальцы летали по экрану с космической скоростью...

Он проснулся от холода. Общажная батарея едва грела, за окном шумел незнакомый город. Артём сел на кровати, потёр глаза и посмотрел на часы. Половина седьмого. Домой он звонил всегда в это время — когда мама уже встала, но ещё не ушла на работу. Он смотрел на экран телефона. Подумал: «Надо бы позвонить». Но не позвонил. Вчера они говорили. Она спросила, как дела, он ответил «норм», и на том разговор закончился. Он злился на себя. За то, что не может сказать ей больше. За то, что слова застревают в горле...

Она перестала закрывать дверь в его комнату. Точнее, в ту комнату, которая когда-то была его. Теперь там стояла старая кровать с продавленным матрасом, пустой шкаф и стол, на котором всё ещё лежали забытые вещи. Карандаш. Старый билет в кино. Засохший листок с каким-то рисунком. Ира заходила туда каждое утро. Не для того, чтобы убраться. Для того, чтобы просто постоять. Подышать запахом, которого уже почти не осталось. Сына не было дома уже три месяца. Он уехал в другой город, поступил в университет...