Славянская мифология

Тишина. Июльский полдень, воздух дрожит над скошенной травой. На опушке леса, где папоротник разворачивает свои резные листья, лежит, свернувшись кольцом, блестящая, будто выкованная из старой меди, змея. Глаза её затянуты мутной плёнкой. Она слепа. И от этого, кажется, ещё более опасна, потому что не видит, на кого бросается. Но сегодня не тот день. Сегодня канун Ивана Купалы. И если верить старым людям, завтра на закате она прозреет. И тогда берегись. В славянской мифологии медяница (или медянка) занимала особое место...

В лесной избушке, на краю деревни, старый охотник снимает с гвоздя медвежью лапу. Лапа высохшая, чёрная, с длинными когтями. Он вешает её над дверью конюшни, «чтобы скотина велась, чтобы домовой не шалил». И шепчет, крестясь на образ: «Дедушка, хозяин, береги нас». Раньше его дед, говорят, не смел даже слово «медведь» вымолвить в лесу — боялся, призовёшь хозяина по имени, он и явится. Называли его по-другому: «сам», «старик», «дедушко», «куцый», «костоправ», «бурмило». А то и вовсе «леший», потому что знались они, с лешим-то, братья родные...

На паперти сельской церкви воскресным утром тихо. Крестьяне ждут начала службы, перешёптываются, крестятся. И вдруг — крик. Не женский, нет. Низкий, надрывный, горловой. Он вырывается из груди мужчины, стоящего у паперти. Глаза закатились, на губах — пена. Он падает на колени, бьётся головой о камни, а из горла — лай. Собачий, злой, хриплый лай. А потом — блеяние козы. А потом — кукование кукушки. «Миряк, — шепчут бабы, крестясь. — Бес в него вселился». В русской народной традиции существовало особое понятие — «кликушество»...

Тишина. В красном углу теплится лампада. Девушка сидит на лавке, опустив глаза. Она только что вернулась с повети, где тайком от всех стирала сорочку. На щеках неловкий румянец, в груди странное, новое, пугающее чувство. Она больше не девочка. Мать, заметив, как дочь избегает смотреть в глаза, молча подходит к сундуку, достаёт вышитый платок и надевает ей на голову. «Ну вот, — говорит она тихо, чтобы отец в горнице не слышал. — Теперь ты девкой стала. Смотри, парням на глаза лишний раз не попадайся...

Сырая земля, только что вырытая лопатами. Края осыпаются, в яме темно и холодно. Пахнет влажной глиной и чем-то сладковаты, так пахнут листья поздней осенью, когда жизнь уже ушла, но память о ней еще теплится. Люди стоят вокруг, тесно прижавшись друг к другу, как будто боятся, что этот черный провал в земле может расшириться и утянуть их следом. «Помяни, Господи, душу усопшего раба Твоего…» Гроб начинают опускать. Он медленно, очень медленно уходит вниз, и этот момент самый страшный для живых. Потому что сейчас они отпускают своего навсегда...

В русском языке слово «блуд» прочно ассоциируется с грехом распутства. Но в народной демонологии восточных славян оно имело совершенно иное, куда более древнее значение, так называли лесного духа, который сбивает путника с дороги и заставляет его плутать по лесу до полного изнеможения . Блуд, блудь — это не столько отдельное мифологическое существо, сколько функция, состояние, в которое нечистая сила повергает человека. Считалось, что бродить по лесу кругами, не находя выхода, — это противоестественное состояние, а значит, у него есть «автор»...