ТАЙНА, ПОКРЫТАЯ ШЛЯПОЙ

Если вы думаете, что после кульминации всё сразу заканчивается титрами, то вы никогда не получали письмо от сорока тысяч незнакомых людей с вопросом: «А где достать такую козу?» Передача «Утренняя почта» вышла в эфир в то же воскресенье и произвела в стране эффект небольшого землетрясения. Не потому, что там показали что-то особенное. Просто миллионы людей увидели, как на площади перед Большим театром пожилой полковник плачет над листком бумаги, мышиный король поёт колыбельную, а гусь клюёт каракулевый воротник...

Если вы никогда не слышали, как двадцать три человека поют колыбельную в центре Москвы под аккомпанемент козы, то вы не знаете, что такое настоящий шок. Для майора Седых это было именно оно. Он стоял на ступенях Большого театра, в идеально отглаженном костюме, с аккуратным пробором и круглыми очками без оправы, и на его лице отражалась борьба двух сильных чувств: желания приказать «взять всех» и желания дослушать. Мелодию Оля вела чисто, тонко, без слов, одним голосом. Потом из-за колонн, из служебного входа, из подворотен потекли остальные...

Если вы думаете, что планы спасения мира составляют в кабинетах, при свете настольной лампы и с чёрным кофе, то вы никогда не сидели в подвале Большого театра, где на столе лежит красный плащ с распоротой подкладкой, на ящике из-под париков дремлет кот, а над схемой расстановки сил жуёт афишу коза. – Заседание, – сказала Зинаида Петровна, ударив половником по бидону, – объявляю открытым. Повестка дня: «О спасении граждан и возвращении матерей». Слово предоставляется Лаптевой. – Нет, – сказала я. Все повернулись...

В Москву мы въехали в семь утра, и город встретил нас так, как встречает усталых путешественников: дворниками. Они мели мокрые тротуары, провожали грузовик с надписью «Только свежее» удивлёнными взглядами и явно решали, что лучше, молоко или козы в кузове. Одна из дворничих, пожилая, в оранжевой жилетке, остановила метлу, посмотрела на Маргариту Павловну, величественно выглядывавшую из-за борта, и перекрестилась. – Спокойно, – крикнул ей Витька. – Это стажёры. – Чьи? – спросила дворничиха. – Министерства культуры! Дворничиха кивнула с таким видом, будто это всё объясняло...

Знаете, чем отличается отчаяние от растерянности? Отчаяние сидит и плачет. Растерянность бегает по комнате и спрашивает: «А где мои ключи?» Мы находились на второй стадии, потому что через пять минут после записки Седых общежитие превратилось в муравейник, у которого отняли муравьиную матку. – Куда едем? – кричала Зинаида Петровна, натягивая ватник поверх ночной рубашки. – В Тарусу! – кричала я. – Зачем? – К Нине Петровне! – Почему к Нине? – Потому что инициалы «Н. П.» были на броши в кабинете Седых!...

В общежитии на Пятницкой ожидание имеет свой запах. Пахнет остывающим чаем, валерьянкой и чуть-чуть мышами, самыми настоящими, без костюмов. Мы сидели в красной комнате вокруг стола, на котором лежали три поддельные шляпы, и смотрели на телефон. Телефон молчал с таким достоинством, будто за это ему платили. – Он нарочно тянет, – сказала Оля. – Конечно, нарочно, – согласился Аркадий Львович. Он сидел, подтянув колени к груди, с котом на плечах, и был похож на утомлённого эскимоса в мехах. – Седых никогда не звонит вовремя...