Осколки времени

Июнь 1924 года задыхался в собственном зное. Москва плавилась, как сургуч на казенных печатях, и даже толстые кирпичные стены их квартиры не спасали от духоты. Анна лежала на кровати, разметав по влажным простыням тяжелую медь волос. Вентилятор — уродливая конструкция из дерева и жести, купленная Марком втридорога у спекулянта, — лениво рубил густой воздух, но прохлады не приносил. Шестой месяц беременности лег на неё бетонной плитой. Огромный, тугой живот возвышался под тонкой рубашкой чужим государством, к которому она всё ещё не могла привыкнуть...

Анна стоит перед зеркалом в спальне Марка. Она больше не носит строгие «советские» платья — Марк настоял, чтобы она одевалась так, как ей удобно. На ней простая шерстяная юбка и мягкая блуза. Она внимательно изучает свое лицо. Последние две недели кожа приобрела странный перламутровый оттенок, под глазами залегли тени, которые не брала ни одна пудра. — Ты опять пытаешься найти несуществующую болезнь, — голос Марка за спиной заставляет её вздрогнуть. Он подходит сзади, обнимает за плечи, утыкается носом в её рыжие волосы...

На следующее утро постучали в дверь. Не вежливо, не робко — а так, как стучат люди, привыкшие, что им открывают сразу: коротко, чётко, три удара. Марк шёл к двери уже в тот момент, когда Анна замерла на кухне с чайником в руках. Он на секунду обернулся, кивнул ей — спокойно, без слов: всё нормально, я открою. За порогом стояли двое. Один — постарше, в шинели наброшенной на плечи, с усталым, кирпичного цвета лицом, будто он не спал всю ночь. Второй — помоложе, в форме, с папкой под мышкой. Оба посмотрели на Марка оценивающе, как смотрят на человека, о котором уже кое-что читали в бумагах. — Марк Петрович? — спросил старший, не повышая голоса...

Марк постоял ещё немного у входа в здание, где работала Анна, вглядываясь в серую утреннюю суету: в редких прохожих, в извозчика, который лениво понукал лошадь, в мальчишку‑газетчика, мелькавшего между домами. Он отмечал каждую деталь, каждый лишний силуэт, будто высекал их в памяти. Убедившись, что вокруг нет ничего подозрительного, он наконец опустил плечи — совсем чуть‑чуть, ровно настолько, чтобы сбросить напряжение, но не потерять собранность. Он не пошёл домой. Вместо этого он свернул в узкий переулок, где старые дома стояли плечом к плечу, а воздух пах углём и мокрым камнем...

Утро понедельника выдалось серым и зябким. В подъезде пахло мокрым кирпичом и старым деревом — обычный запах старого дома, который Анна уже успела запомнить. Она накинула пальто, поправила шарф, привычно прислушалась: из кухни доносилось тихое позвякивание — Марк гремел чайником, собирался налить ей чашку горячего чая перед выходом. Анна потянула на себя дверь, собираясь сказать что-то лёгкое, вроде «я быстро, вернусь через полчаса», но слова застряли у неё в горле, а перед глазами всё поплыло. Перед...

Дверь распахнулась так, что петли застонали. Мать Марка ворвалась в квартиру, как пожар — резко, без стука, без предупреждения. Шляпа сбилась, глаза горели, щёки пылали. — Какого чёрта ты женился на какой-то дальней родственнице, которой у нас отродясь не было?! — выкрикнула она с порога, и голос её дрожал от ярости. — Почему я узнаю об этом от посторонних людей?! От соседки, которая смотрит на меня с жалостью, будто я последняя дура, не знающая, что творится в собственной семье?! Она шагнула в гостиную, каблуки гулко стукнули по паркету...