🗝️ Ведьмы, заговоры и проклятия

В четверг утром у бабы Шуры умерла корова. Не заболела, не слегла. Просто не встала на рассвете. Лежала в загоне, уставившись мутным карим взглядом в бревенчатую стену. А вымя было сухим и холодным. Витя, внук, приехал из города на неделю - перекрыть крышу на сарае. Он стоптал две сигареты у крыльца, пока баба Шура молча выносила из сарая вёдра. Ей было семьдесят восемь. Она не плакала, не причитала. Только губы сжала так, что они стали одной белой ниткой. — Надо забойщика звать или трактор из лесхоза, чтобы вытащить, — сказал Витя, стряхивая пепел на мокрую от росы траву...

Дом стоял заброшенным почти двадцать лет. Забор покосился, двор зарос крапивой в человеческий рост, а внутри пахло сухой травой, пылью и застоявшимся временем. Мы искали тишины подальше от мегаполиса, но нашли то, что до сих пор заставляет меня вздрагивать по ночам. Разбирая хлам на чердаке среди старых газет и плетеных корзин, муж наткнулся на массивный предмет, замотанный в потемневшую мешковину. Когда мы развернули ткань, у меня перехватило дыхание. Это было огромное овальное зеркало в тяжелой раме из почерневшего дуба, украшенной причудливой ручной резьбой в виде виноградных лоз...

Григорию Павловичу шёл шестой десяток. Фельдшер в отставке, человек сухой и въедливый, к суевериям он относился с презрением старого советского материалиста. Он сидел на крыльце заброшенной околичной избы и чистил картошку. В деревне Верхние Липки оставалось всего три жилых двора, но к осени дачники разъезжались, и Григорий оставался один на один с глушью, болотами и собственной вредной привычкой доживать век в одиночестве. Соседний дом - крепкий пятистенок с резными наличниками - стоял заброшенным уже лет десять...

В нашей деревне было одно железное правило: если после полуночи кто-то стучит в окно, сначала посмотри на часы. И если там без пяти три — не открывай. Не отзывайся. Даже если за стеклом стоит родная мать. Я тогда мелкий был, лет двенадцать. Бабка жила одна в приземистом бревенчатом доме на самом краю, у кромки леса, и каждое лето меня отправляли к ней «на витамины». Дом как дом. Две комнаты, белёная печь, скрипучие половицы, на кухне — вечная клеёнка с яркими подсолнухами. Вот только окна моей спальни...

Городским деревенские запреты всегда кажутся нелепыми предрассудками. Жители мегаполисов привыкли, что мир вокруг предсказуем, освещен неоном и подчинен логике. Но всё это высокомерие улетучивается без следа. Нужно лишь остаться в старом бревенчатом доме один на один с глухой, глубинными чащами ночью, когда за окном — ни единого огонька, а тишина становится такой плотной, что начинает давить на барабанные перепонки. У деревенской темноты свои законы. И за каждым из них стоят поколения тех, кто не успел вовремя замолчать или закрыть дверь...

Правила Женька переписала в тетрадку по арифметике. На самую последнюю страницу, где обычно рисуют чертиков и ставят кляксы. — Слушайте и не перебивайте, — сказала она, забравшись с ногами на холодный бортик ванны. — Зеркало нужно обязательно. И свеча. Из колоды достаёшь даму пик и кладёшь на раковину лицом вверх. Зовёшь три раза. Спрашивать надо шёпотом, только про своё, один вопрос на человека. А в конце… — Что в конце? — спросила Тоня, прижимаясь спиной к кафельной стене. — Говоришь: «Дама, ступай обратно, у нас всё»...