Садово-огородные истории

На лугу за деревней жила маленькая ромашка. У неё были белые лепестки — ровно двенадцать штук — и жёлтая серединка, тёплая, как солнышко. Рядом росли высокие колокольчики и пышные клеверы, и все они слегка покачивались от важности. А ромашка была совсем маленькой. Её почти не было видно в высокой траве. — Меня никто никогда не найдёт, — вздыхала она. Но однажды утром по тропинке прибежала девочка Маруся. Волосы растрёпаны, сандалии в росе, в руке — пустая корзинка. Маруся искала землянику, но земляника куда-то спряталась, и девочка уже совсем расстроилась...

В деревне Подлесье, на самом краю, где обрывался последний огород и начинался косогор к реке, рос куст калины. Никто не помнил, кто его посадил. Старики говорили — сама выросла, из птичьего помёта, должно быть, дрозды занесли семечко да обронили у колодца. Колодец тот давно высох, сруб покосился, а калина выстояла. Каждую весну она покрывалась белыми соцветиями, похожими на снежные шапки, и пахла так горько-сладко, что пчёлы слетались со всей округи. Жила в деревне девочка Маруся, дочь вдовы Аграфены...

Бабушка сажала пионы в мае, когда земля ещё не успевала толком прогреться. Руки у неё были жёсткие, с въевшейся землёй под ногтями, и она никогда не надевала перчаток — говорила, что в перчатках не чувствуешь, как земля дышит. Я стояла рядом и смотрела, как она укладывает корневище в лунку — бережно, почти нежно, как укладывают спать ребёнка. — Глубоко не закапывай, — говорила она, не поднимая головы. — Пион — он гордый. Не любит, когда его прячут. Я тогда не понимала, что это значит. Мне было восемь лет, и цветы казались мне скучными...

В конце концов я уже договорилась с соседом Петровичем. Он придёт в субботу с бензопилой — и всё. Яблоня была старой. Лет сорок, наверное, а может и больше. Досталась нам вместе с домом, который мы купили у старушки Антонины Фёдоровны. Та уезжала к дочери в город, торопилась, толком ничего про участок не рассказала. Только на пороге обернулась и сказала: " За яблоней смотрите." Я не обратила на это внимание. Мы тогда были молодыми, только поженились, голова была занята совсем другим. Первые три года яблоня ничего не давала...

Когда мы купили этот дом, риелтор сказал одну странную вещь. Не про протекающую крышу, не про печку без тяги, не про колодец с привкусом железа. Он сказал: «С сиренью ничего не делайте. Оставьте как есть». И уехал, не объяснив зачем. Сирень стояла прямо у угла дома — огромная, старая, запущенная. Не куст даже, а целое дерево с толщиной ствола в мою руку. Ветки лезли в окно веранды, скребли по стеклу в ветер, роняли прошлогодние соцветия прямо на подоконник. Муж смотрел на неё с инструментом в руках и явно планировал что-то нехорошее...

Все цветы в нашем дворе знали своё место. Розы жались к забору, гордые и колючие. Фиалки прятались в тени яблони, будто стеснялись собственного цвета. Даже ромашки росли аккуратными рядами вдоль садовой дорожки — как будто кто-то посадил их по линейке. И только одуванчик рос прямо посреди асфальтовой трещины у ворот. Никто его туда не сажал. Никто не поливал. Ветер бросил крошечное семечко в узкую щель между плитами — и семечко решило, что этого достаточно. Соседка тётя Галя каждую весну ворчала: — Опять этот сорняк выбился! Вот же упрямец...