Русская классика

Не забудем упомянуть и об Анфисе Порфирьевне, еще одной сестрице Василия Порфирыча, младшенькой. Эта Анфиса Порфирьевна, состоя еще в отроковицах, заслужила звание «варварки» и «Фиски-змеи» за исключительную даже по растянутой пошехонской мерке злость и жестокость. Злость проявлялась по отношению ко всем окружающим, жестокость, главным образом, по отношению к прислуживающим безответным дворовым девкам. Под указанными прозваниями она была известна во всем околотке, и, благодаря такой репутации, просидела...

Весь жизненный уклад пошехонцев так плотно сложился и до того пропитал атмосферу, что невозможно было, при такой силе давления, выработать что-нибудь свое. Каждому предстояло жить, как живут все, дышать, как все дышат, идти по той же стезе, по какой все идут. Глубокую колею накатал пошехонский мир; сами же миряне и накатали, да так что и не выберешься. Пожалуй, пришло время перейти от общих вопросов пошехонского житья-бытья к частным, то есть, к персонам. Начнем, как у нас повелось, с конца. Попробовал...

«Пошехонская старина» – это есть энциклопедия жизни русского захолустья, состоящего из двух разных миров, из двух разных народов, помещиков, то есть господ, и крепостных, то есть рабов, перемешанных, но не слившихся друг с другом. Где-то в стороне, в отдалении пребывает власть государева в виде становых приставов, капитан-исправников, приказных чиновников – чернильных душ, кляузников, и самого губернатора с ближним причтом. Власть пребывает обыкновенно в дремотном состоянии, особенно если мирское...

Строго говоря, «Пошехонская старина» не совсем роман, то есть не роман в его классическом понимании и восприятии, привитых нам великой русской литературой XIXвека. «Пошехонская старина» – это, скорее, роман-хроника, в которой свежие и непосредственные впечатления детства и отрочества, бережно и надежно сохраненные памятью, чудно переплелись с осмысленным опытом зрелости и сухими нравоучениями старости. Перед нами яркая картина эпохи позднего крепостного права, самый его расцвет и пик, которые, как...

Повторяем вопрос: из чего вся эта возня, имеющая в глазах стороннего наблюдателя характер кипучей деятельности? Для достижения художественного удовлетворения при взгляде на результаты своей деятельности? Мог ли Петр Степанович испытывать чисто эстетическое удовольствие от совершенных злодейств? Как художник? То есть испытывать-то и мог бы, наверное, но пускаться во все тяжкие с риском оказаться «в местах не столь отдаленных» ради возможного, даже не гарантированного, эстетического удовольствия – это, пожалуй, слишком утонченная версия...

И еще три смерти действующих лиц от естественных причин: – Степана Трофимовича, ушедшего из дому «в мир», да заодно уж и от «этой женщины» (давно он вынашивал мысль наказать ее таким образом), заболевшего в дороге горячкой и воспламенившегося мыслью сделаться паломником и миссионером в сообществе с некоей Софьей Матвеевной, приятной скромной женщиной-книгоношей, на шее которой за отсутствием Варвары Петровны немедленно повис наш незадачливый пилигрим; для этого бедняжке достаточно было появиться...