Я родилась через 9 месяцев после её изнаси....

Я считала, что мать меня не любит — она ведь молчала. Правда оказалась страшнее: она молчала, потому что любила слишком сильно. В день, когда мама наконец заговорила, я поняла: 18 лет её молчания были криком, который никто не услышал Дорога домой была путешествием из одной пустоты в другую. Та, что осталась в кабинете Сухина, была холодной, выхолощенной, стерильной. Та, что ждала дома, была другой — тяжёлой, насыщенной непрощёнными обидами, виной и страхом. Алиса сидела в электричке и смотрела в тёмное окно, где мелькали её собственные отражения, размытые светом встречных поездов...

Мама не плакала 20 лет. А когда заговорила — я пожалела, что заставила её. Она замолкала ровно на сутки. Я ненавидела этот день. А теперь знаю, что в этот день её изнаси... Ложь висела в воздухе. "Я не буду". Эти слова Алиса сказала так тихо, так убедительно, что родители, казалось, поверили. Они не видели, как её пальцы судорожно сжались под столом, как сердце колотилось в груди, отстукивая: "Гендальф. Гендальф. Гендальф". Тишина за завтраком была громче любого скандала. Папа наливал кофе, и ложечка звякала о фарфор, как погребальный колокольчик...

Дочь насильника. Я узнала об этом в день, когда мама перестала молчать. Она не разговаривала со мной каждый год в одну дату. Потому что я — живое напоминание о том, что её убили Они просидели на полу пустой квартиры дотемна. Мария говорила, а Алиса слушала, и казалось, сами стены, свежевыкрашенные в безгрешный белый цвет, впитывали эту горечь, эти двадцать лет немого крика. Когда мать умолкала, обессилев, наступала тишина, но уже не та, леденящая, а тишина опустошения после бури. В ней было место для дыхания...

— Прости, молчу, — её последняя записка. А потом она оставила карту и исчезла. Я узнала про ЭТО в день, когда мама перестала молчать Поднявшись из подвала, Алиса оказалась в другом мире. Не в физическом — всё тот же заброшенный пустырь, серая река, ржавые корпуса. Но внутри неё всё перевернулось. Каждый вдох теперь был наполнен историей. Холодный ветер с реки теперь казался дыханием того прошлого, которое она вдруг начала чувствовать кожей. Она стояла, глядя на зловещее здание котельной, и представляла её...

Раз в год мама становилась чужой. В мои 18 я узнала, от кого она пряталась все эти годы. Я думала, это семейный ритуал. Пока не нашла это... Восемнадцатый день рождения Алисы начался не с поздравлений, а с тишины. Но не с той, знакомой, тяжёлой тишины ритуала, а с пустоты. Физической, осязаемой пустоты. Она проснулась от странной, давящей тишины в квартире. Не было слышно шагов на кухне, не звенела посуда, не журчал чайник. Даже радио, которое отец обычно включал по утрам, молчало. Алиса выскользнула из кровати, накинула халат...

Тот день мы называли “День тишины”. Правда оказалась криком, который длился почти два десятилетия. Она молчала 18 лет. А в день моего совершеннолетия просто исчезла Тот кивок. Этот единственный, тяжёлый, как камень, кивок в дату на календаре. Он висел в воздухе комнаты Алисы весь последующий месяц. Она просыпалась от него и засыпала с его ощущением — где-то в районе солнечного сплетения, тупым, тревожным комком. Сначала она думала, что сойдёт с ума от вопросов. Но вопросы не вырывались наружу, они копились внутри, множились, как болезненные кристаллы...