Бестиарий: Нечисть и Нежить

Он сказал мне это, когда я вонзила нож ему в сердце. Умирая, он улыбался, а изо рта текла чёрная кровь. «Я вернусь, — прошептал он. — Не в этой жизни, так в следующей. Не в этом теле, так в другом. Я буду приходить, пока ты не станешь моей. Ты сама меня позвала». Теперь каждую ночь я слышу его шаги за дверью. И с каждым разом они всё ближе. Меня зовут Вера. Мне тридцать четыре, и я убила человека. Нет, не так. Я убила не человека. Я убила колдуна. И это, как выяснилось, было самой большой ошибкой в моей жизни...

В нашей деревне её называли просто — Бабка. Она жила на отшибе, у самого болота, и к ней не ходили даже пьяные мужики за самогоном. Говорили, что она не умирает уже лет сто. Но когда умерла моя мать, я пошёл именно к ней. Ведьма сказала, что вернёт мать к жизни. Просто нужно кое-что принести. Кое-что маленькое. Кое-что тёплое. И я принёс. Деревня Заболотье умирала медленно. Молодёжь уезжала, старики доживали своё, дома врастали в землю, как грибы после дождя. Я вернулся туда только из-за похорон матери...

Меня укусили в лесу, когда мне было двенадцать. Мама сказала — одичавшая собака. Врачи сказали — заражение крови. Никто не поверил, что тварь ходила на двух ногах и смотрела человеческими глазами. Теперь мне двадцать восемь, и каждое полнолуние я запираю себя в подвале. Но сегодня замок не выдержал. И луна уже взошла. Деревня наша стояла у самого леса — семь дворов, колодец с журавлём и церквушка без купола. Я рос обычным пацаном: гонял гусей, воровал яблоки у соседей, боялся темноты. Пока не случился тот августовский вечер...

Лесник говорил: «Не ходи в чащу после заката. Хозяин не любит». Я смеялся, пока не увидел его. Теперь я стою на опушке, но не могу сделать ни шагу. Потому что ноги мои — корни, руки — ветви, а в кроне запутались чьи-то крики. Леший не убивает. Он просто делает так, что ты становишься частью леса. Навсегда. Меня звали Глеб. Теперь у меня нет имени, только шум листвы в голове. Но я ещё помню, как всё началось. Я расскажу, пока кора не сомкнулась на губах. Я приехал в Заозёрье за наследством. Двоюродный дядька оставил мне избу на краю леса...

Бабка сказала: «Не хороните его по-людски. Пусть лежит, где лег». Мы не послушали. Теперь дед Егор приходит каждую ночь. Он стоит у порога и стучит в дверь не рукой, а лбом. Потому что руки ему сложили на груди, а разогнуть их в гробу он не смог. В деревню Звонцы я приехал хоронить деда. Единственного родственника, который у меня остался. Старый, вредный, как черт, но родной. Соседи позвонили, сказали: «Помер твой Егорыч. Прямо в поле лег и не встал». Я приехал к вечеру. Тело уже обмыли и положили в пустом доме, на лавке...

Дед Егор всегда говорил: «Если у реки встретишь девку босую, простоволосую, да глаз с тебя не сводящую — беги. Не оглядывайся. Особенно если подол у ней мокрый, а на ногах — песок речной». Я тогда смеялся. Двадцать первый век на дворе, интернет в телефоне, а дед всё про русалок своих талдычит. Но этим летом, когда я приехал в его пустую деревню продавать дом, я вспомнил каждое его слово. Дом стоял у самого леса, а за огородом, в низине, текла Ольховка — речка мелкая, быстрая, вся в корягах. Соседей не было: кто умер, кто уехал...