Погода в доме

Кошелёк лежал на скамейке так спокойно, будто его специально там оставили для меня. Было около семи утра, июль, воздух уже пах жаром, хотя солнце едва поднялось над крышами. Я шла через парк на работу, срезая путь мимо фонтана, и чуть не прошла мимо. Но что-то заставило меня остановиться. Кошелёк был потёртый, коричневой кожи, с истёршимися уголками. Такие носят люди, которые давно перестали гнаться за модой и ценят вещи за то, что они служат долго. Я работаю в пекарне на углу Садовой, продавщицей...

Качели во дворе скрипели одинаково что при маме, что без неё. Я это заметила в то лето, когда мне было шестнадцать, а Ване только исполнилось десять. Скрип был тем единственным звуком в доме, который не менялся, сколько бы ни менялось всё остальное. Мама ушла два года назад, в марте, когда снег ещё лежал грязными островками во дворе. Три месяца от диагноза до ухода. Отец тогда как будто был не свой, и мы с Ваней тоже. Дом держался на расписании: понедельник уборка, среда стирка, суббота рынок. Никто...

Чемодан появился в нашей прихожей в понедельник вечером, и я сразу почувствовала: привезён он явно не на неделю. Я стояла у зеркала, поправляя волосы после душа, когда услышала звонок в дверь. Открыла - на пороге стояла Алла, сестра моего мужа, а следом в квартиру вкатили огромный клетчатый баул на колёсиках, рюкзак и ещё один чемодан поменьше. За вещами вошёл Дима, её муж, с двумя тяжёлыми сумками в руках. Следом забежали дети - Кирилл, четырнадцати лет, и Настя, которой на днях исполнилось семь лет...

Виолетта Павловна стояла у калитки и не узнавала материнский дом. Нет, он не обветшал и не покосился, как она почему-то ожидала. Наоборот: свежая кровля блестела на солнце, крыльцо было обшито новой вагонкой, а вдоль забора тянулись ровные грядки с клубникой. Она не была здесь два года. Мама ушла в апреле, тихо, во сне. И вот теперь, в июле, Виолетта приехала делать то, что казалось единственным разумным решением: продавать. – Мам, ну что ты стоишь? Комары сожрут, - крикнул из машины Денис. Ему тридцать четыре, и он умел считать деньги лучше, чем кто-либо в семье...

Конверт лежал между вазочкой с крыжовником и чайником. Белый, тонкий, совершенно обычный. Лариса даже не обратила на него внимания, когда вышла на веранду с утренним кофе. Милена сидела напротив и листала что-то в телефоне. Июльское солнце пробивалось сквозь виноградные листья, рисовало на досках пола подвижные тени. Пахло флоксами, которые Лариса высадила вдоль забора ещё в мае. Обычное дачное утро. Суббота. – Мам, помнишь, я заказывала генетический тест? Результаты пришли. Лариса кивнула. Она помнила...

Чайник свистел уже минуту, но Геннадий не двигался. Он сидел на табуретке у окна и смотрел, как закатное солнце красит верхушки яблонь в рыжий. Лето выдалось жарким. Трава на участке пожелтела, а старый колодец обмелел так, что воду приходилось носить из колонки за три дома. Соседи уехали ещё в июне, и вся улица стояла тихая. Гена наконец встал, снял чайник с плиты. Обжёг пальцы о ручку и чертыхнулся. Ему было пятьдесят два. Из них последние пять он провёл почти в полном одиночестве. Здесь, на даче в Калязине, которую родители купили ещё при Союзе...