Сказки про Домового

Идея родилась во время одного из редких совместных чаепитий мышей на нейтральной территории – в щели между этажами, где сквозняк приносил запахи пирогов из обоих домов одновременно. Ариша, попивая крохотную чашечку эрзац-чая из семян подорожника, вздохнула: – Интересно, как там, у вас? Говорят, у вас настоящий театр. А у нас только тишина, порядок и… пирог. Груня, с азартом жевавшая крошку пряника (спектакль прошёл успешно, гонорар был щедрым), ответила: – А у нас… вечный поиск вдохновения! Вечная...

В двух соседних старых домах, разделённых невысоким, покосившимся забором, жили не только домовые Пафнутий и Дормидонт. Жили их коты. С одной стороны – Тимофей, рыжий кот-философ. Он созерцал мир с подоконника, размышляя о природе солнечных зайчиков и метафизике пустых мисок. С другой – Мурзик, кот. Нет, не просто кот. Аристократ. С безупречно вылизанными белыми лапками, гордой осанкой и взглядом, который говорил: «Мои предки охотились на мышей при дворе». Они друг друга терпеть не могли. Тимофей считал Мурзика пустым щёголем, лишённым глубины...

В доме Дормидонта всё имело своё предназначение, расписанное в невидимом, но железном регламенте. Даже «Вихрь», робот-пылесос, некогда отвергаемый, а теперь облагороженный котом Мурзиком, имел чёткую функцию: очистка горизонтальных поверхностей от пылевых отложений в отведённые часы. И место парковки – угол у печки, где он не мешал движению и не нарушал симметрию комнаты. Ночь была временем покоя. В эти часы «Вихрь» был мёртвым пластиком, безмолвной окружностью в углу, чёрным диском на фоне тёмного дерева пола...

Вечер выдался тихим и долгим. Хозяева давно спали, и даже Тимофей, свернувшись в своём кресле, лишь изредка подрагивал усами, гоняясь во сне за солнечными зайчиками. В углу кухни, где тень была особенно густой и уютной, сидели два домовых. – Помнишь, Пафнутий, – проскрипел Дормидонт, поправляя воображаемую шапку, – как у нас тут переполох был? Когда Бубулик появился? Пафнутий, чиня невидимую дыру в энергетическом поле у печки, усмехнулся. Память у домовых – штука цепкая. Они помнят каждую новую трещинку в штукатурке и каждое новое существо, переступившее порог...

В доме Дормидонта, где каждая вещь знала своё место и скрип половицы был расписан в графике на неделю вперёд, появилось существо, не признающее ни графика, ни мест. Это был кот. Трёхцветный. Белый, как первый зимний снег на крыше, чёрный, как старая печная заслонка, и рыжий, как самый спелый осенний лист. Он вошёл не как бродяга – он явился как посол неизвестного королевства. Назвался Мурзиком. Появился он так. Однажды поздней осенью Марья Степановна, возвращаясь из магазина, услышала под старой липой у калитки жалобное, но негромкое «мяу»...

В доме Пафнутия случилась катастрофа. Не пожар, не потоп. Запах. Стойкий, непонятный, пронизывающий. Не противный, но… тревожный. Что-то среднее между старыми книгами, влажной землёй и забытым в кармане яблоком. Первым забил тревогу Тимофей. Кот-философ, обычно погружённый в созерцание, вдруг начал метаться по дому. Он принюхивался к углам, скребся у плинтусов, фыркал у дверей. «Это нарушает гармонию, – мысленно заявлял он. – Запах не вписывается в общую атмосферу. Он… чужой». Анна Петровна и Павел Степанович тоже заметили...