Наполеон: Гром Побед и Тень Поражений

Париж... Осень 1795 год... Воздух еще пахнет порохом и свободой, недавно отгремела Великая Французская революция. В этом хаосе молодой, никому не известный генерал Наполеон Бонапарт, худощавый, с пронзительным взглядом, уже чувствует свое великое предназначение, но пока он беден и не обладает изысканными манерами. А она — Жозефина де Богарне. Вдова генерала, казненного на гильотине, чудом избежавшая этой же участи. Ей 32 года, на шесть лет старше, чем Наполеон. Она не классическая красавица, но в ней есть невероятное очарование, грация креолки с Мартиники и умение носить даже самую простую одежду так, что она кажется шедевром. Она — хозяйка знаменитого салона, где собираются все «сливки» послереволюционного Парижа. Их свел друг Наполеона, Поль Баррас. Легенда гласила, что увидев ее, Наполеон потерял дар речи. Этот гений тактики и стратегии, способный часами говорить с солдатами, вдруг стал застенчивым юношей. Он был покорен ее зрелой, утонченной красотой и той аурой жизнестойкости, что ее окружала. Для Наполеона, выросшего в строгости Корсики, Жозефина стала воплощением всего, о чем он мечтал. Для Жозефины, искавшей опору после пережитых ужасов, пылкий, гениальный молодой человек стал лучом стабильности и обожания. Их роман развивался со скоростью шторма. Наполеон был не просто влюблен — он был одержим. В периоды разлук, особенно во время его первой блистательной Итальянской кампании, он засыпал с ее письмами. Эти письма — не просто любовная переписка, а памятник страсти: «Я просыпаюсь полный тобой. Твой образ и безумные наслаждения прошлой ночи лишают мои чувства покоя... О, нынче ночью я убедился, что ты меня не любишь! Я прочел твое письмо с грустью, и душа моя разрывается... Целую тебя в грудь, ниже, гораздо ниже!» А подписывался он: «Твой до гроба, Бонапарт». Его подарки были такими же экстравагантными, как и его чувства. Он присылал ей трофеи, добытые в победоносных сражениях, но самый главный подарок был не материальным. На обручальном кольце он велел выгравировать слова: «Это судьба». А еще он подарил ей новое имя. При бракосочетании 9 марта 1796 года он назвал ее Наполеон. Так началась легенда... Но самой большой щедростью было его прощение. Пока он громил австрийцев в Италии, Жозефина, скучая в Париже, завела роман с молодым офицером. Узнав об этом, Наполеон был раздавлен. Но его любовь оказалась сильнее гордости. Он простил ее. Правда, отголоски этой измены будут преследовать его всегда. С его восхождением подарки становились поистине императорскими. Тиарами, ожерельями, самой известной из которых стало великолепное ожерелье «Свадьба», усыпанное бриллиантами и сапфирами. Но, возможно, самый трогательный подарок — это замок Мальмезон, который Жозефина обожала и превратила в цветущий рай, куда Наполеон с радостью приезжал от государственных дел. Закат: «С моей возлюбленной Жозефиной — только сила характера» Их любовь начала угасать не потому, что иссякла страсть, а потому, что столкнулась с холодным расчетом империи. У Жозефины и Наполеона не было детей. Для человека, создавшего новую династию, наследник был вопросом выживания государства. Давление семьи, министров, всей Европы заставило Наполеона принять мучительное решение...

Битва при Ватерлоо. Часть 2. Вечер: Тень с востока и последний акт Пока кавалерия гибла, на восточном фланге, у деревушки Планшенуа, показались первые синие мундиры. Это шел Блюхер. Старый маршал, едва не убитый двумя днями ранее, сдержал слово: «Мы встретимся у Ватерлоо». Его появление стало переломным моментом. И тогда Наполеон, как великий игрок, поставил на кон свою последнюю фигуру. Из резерва вышли батальоны Старой Гвардии. Эти закаленные в огне ветераны, гренадеры в высоких медвежьих шапках, были живой легендой, символом непобедимости Империи. Они двинулись вперед молча, с невозмутимым достоинством, под барабанную дробь. Это был последний акт трагедии. Под ураганным огнем, атакованные с фланга пруссаками, эти железные ветераны, никогда не знавшие отступления, вдруг… остановились. А затем — отхлынули. И по всему полю, над грохотом канонады, пронесся леденящий душу крик: «La Garde recule!» — «Гвардия отступает!» То, что было армией, превратилось в толпу. Дух был сломлен. Началось беспорядочное, паническое бегство. Наполеона, бледного и раздавленного, увозили с поля боя его верные гвардейцы, отступая с боем. Ночь: Цена победы и горечь забвения Наступившая ночь принесла не тишину, а стон. Стоны тысяч раненых, оставленных умирать в холодной грязи. Утром 19 июня открылась картина апокалипсиса: поле, усеянное телами, развороченная земля, запах крови и пороха. Говорят, герцог Веллингтон, объезжая поле, заплакал: «Я ничем не желаю заплатить за эту победу, кроме как быть на месте того беднейшего солдата, что спит сегодня на своем ложе». Битва при Ватерлоо была не просто военным поражением. Это был закат целого мира, мира революционной романтики и имперского величия. Она положила конец эпохе, которая унесла с собой миллионы жизней, но подарила Европе миф о титане, чья тень и по сей день лежит на склонах холма Мон-Сен-Жан. Это была симфония, где соло отваги и тактического гения заглушил хор судьбы, рока и неумолимого хода истории.

Битва при Ватерлоо: Симфония падения титана Есть в истории дни, которые кажутся выкованными из самого времени — тяжелые, густые, наполненные гулом приближающейся судьбы. Таким был день 18 июня 1815 года. Небо над Брабантом, низкое и свинцовое от недавнего ливня, словно вторило настроению тысяч людей, застывших в тревожном ожидании на раскисших холмах. Это была не просто битва. Это была развязка двадцатилетней эпопеи, последний акт драмы, имя которой — Наполеон. Утро: Тягостное ожидание на мокрой земле Рассвет того дня не принес облегчения. Вместо солнечных лучей на поля легла влажная пелена тумана, смешанного с дымом костров. Земля, усердно унавоженная конскими копытами и сапогами двух армий, превратилась в липкую, глубокую грязь. Солдаты Наполеона, закаленные в десятках кампаний, с нетерпением ждали приказа к атаке. Они верили своему Императору, этому корсиканскому демону войны, который уже раз за разом творил чудеса. А напротив, на обратном скате холма Мон-Сен-Жан, стояли их противники — пестрая армия герцога Веллингтона. Английские красные мундиры, темно-синие формы ганноверцев, зелень брауншвейгцев. «Прославленный герой Португалии и Испании», как его величали, был полной противоположностью Бонапарту. Хладнокровный, расчетливый, он превратил свой холм в неприступную крепость. Его гений заключался в умении ждать. Он знал, что его задача — стать наковальней, о которую разобьется французский молот. А молотом должен был стать старый прусский маршал Блюхер, чьи синие мундиры уже спешили на звук канонады. Задержка Наполеона, вызванная размокшей землей, стала его первым стратегическим просчетом. Каждая минута ожидания была подарком для Веллингтона и кнутом для нервов его солдат. Полдень: Гром орудий и ярость первых атак Около половины двенадцатого утра тишину разорвал оглушительный грохот. Это заговорила великолепная артиллерия Императорской гвардии. Залпы сливались в сплошной гул, от которого дрожала земля. Но холм Мон-Сен-Жан был хитер: его обратный склон надежно укрывал войска Веллингтона. Ядра вязли в мягкой почве или пролетали над головами, не причиняя того урона, на который рассчитывал Наполеон. Первой жертвой дня стала тихая, утопающая в зелени ферма Угумон. Ее каменные постройки Веллингтон превратил в крепость. Французы бросились на штурм с отчаянной храбростью. Что последовало далее, было не сражением, а скорее инфернальной резней в замкнутом пространстве. Горящие сараи, рукопашная схватка в яблоневом саду, крики атакующих и хладнокровные залпы обороняющихся. Угумон горел, но не сдавался, как незаживающая рана на теле французской армии, бессмысленно истощая ее лучшие силы. День: Безумие и доблесть на склонах Истинный ад разверзся ближе к четырем часам. Маршал Ней, «храбрейший из храбрых», человек отчаянной отваги и неистового темперамента, увидел в сутолоке на английских позициях признаки отхода. И он совершил то, что и сегодня заставляет историков спорить: он бросил в атаку всю тяжелую кавалерию — кирасиров и конных егерей. Это было зрелище ослепительной красоты и чистого безумия. Тысячи всадников в сверкающих на редком солнце кирасах, на могучих конях, двинулись вверх по склону. Земля содрогалась под этим стальным тараном. Но Веллингтон был готов. По его команде пехота построилась в каре — живые, дышащие квадраты, ощетинившиеся штыками. Волна за волной кавалерия накатывала на эти квадраты, но не могла их сломить. Всадники кружили вокруг, рубили палашами по воздуху, а из центра каре неслись размеренные, убийственные залпы. Поле перед позициями англичан быстро усеялось грудами тел людей и лошадей. Это была не атака, это было великолепное, но бессмысленное самопожертвование. Продолжение следует...)

Остров Эльба и Сто Дней: Последняя Игра Империи Тишина, наступившая в Европе после отречения Наполеона Бонапарта в Фонтенбло в апреле 1814 года, была обманчивой. Для поверженного императора, этого неукротимого духа, привыкшего дирижировать судьбами народов, жизнь должна была уместиться на клочке суши посреди Тирренского моря — острове Эльба. 3 мая 1814 года небольшой английский фрегат доставил его к новому, крошечному владению. Но даже здесь, в изгнании, Наполеон оставался собой. Получив по договору суверенитет над островом, он не впал в уныние, а с привычной энергией принялся за работу. Он инспектировал шахты, развивал дороги, реформировал таможню и даже планировал аграрные преобразования. Его маленький двор в Паоло-Феррадже и отряд верной гвардии, численностью около тысячи человек, были лишь бледной тенью былого величия, но они хранили дух Империи. Это был не покой, а вынужденная пауза, и Наполеон внимательно следил за новостями с континента. А новости были тревожными: Бурбоны, вернувшиеся во Францию, своими неловкими действиями вызывали растущее недовольство; на Венском конгрессе бывшие союзники по антинаполеоновской коалиции ссорились между собой, деля наследие его империи. И в душе императора созревала мысль: момент для возвращения близок. И он наступил. 26 февраля 1815 года, воспользовавшись кратковременным отъездом английского комиссара, наблюдающего за ним, Наполеон совершил дерзкий побег. Под покровом темноты бриг «Inconstant» и несколько других небольших судов с примерно 1100 старыми гренадерами на борту покинули порт Портоферрайо. Этот побег был актом невероятной смелости — небольшой отряд мог быть легко перехвачен британским флотом, господствовавшим на море. Чудом избежав встречи с кораблями короля, 1 марта 1815 года флотилия бросила якорь в знакомой бухте Жуан на французском побережье. Здесь, ступив на землю Франции, Наполеон произнес свои знаменитые слова перед солдатами: «Солдаты! Идите и станьте перед вашим врагом! Я иду с вами!». Так начался легендарный марш, вошедший в историю как «Полёт Орла». Король Людовик XVIII послал против него войска. Маршал Ней, перешедший на сторону Бурбонов, поклялся «привезти Бонапарта в Париж в железной клетке». Но магия имени Наполеона оказалась сильнее. Он шел навстречу королевским полкам без оружия, раскрывая объятия: «Солдаты пятого полка! Вы меня узнаете? Если кто-то из вас хочет убить своего императора — я перед вами!». Армия, как один человек, переходила на его сторону. Маршал Ней, подойдя к своим солдатам, вместо приказа атаковать, крикнул: «Солдаты! Знамена Орла! К вашим знаменам!». И повел их не против, а за Наполеоном. Это было триумфальное шествие. Город за городом открывал перед ним ворота. 20 марта 1815 года, как и было предсказано, Наполеон под оглушительные ликующие крики парижан въехал в столицу. Людовик XVIII бежал из Тюильри всего за несколько часов до этого. Империя была восстановлена без единого выстрела.