Хозяйка Старых Ключей

«Голод бывает разный. Иногда не хватает хлеба. А иногда — воздуха». В Старых Ключах детей не пускали даже на поляну перед рощей. А взрослые старались не говорить про озеро вслух. Эти двое решили, что им можно. Двое вышли из дома в начале двенадцатого. Чуть раньше — вроде как день. Чуть позже — уже совсем чужое время. Они выбрали пограничное, безопасное на их взгляд. Одного звали Алексей, он же Лёшка для своих, второго — Димка, или как его звал только его друг — Димыч. В деревне их все знали как тех, кто суёт нос в такие места, от которых даже старые деревенские псы нос воротят...

Матвей пытается донести важность своего сна до Руслана. Дверь была не заперта. Ждал. У Руслана пахло так, как и положено квартире уважающего себя неженатого мужчины — ядрёным дезодорантом, лосьоном после бритья, свежим растворимым кофе и чем-то ещё. Зная Руслана не первый год, Матвей сразу предположил, что это канифоль. Не совсем обычный запах. Тем более в шесть утра. Наверняка ещё перед тем, как заснуть, что-то придумал. А как только встал — сразу к столу. И Матвей бы не удивился, если бы узнал, что Рус встал специально раньше обычного, чтобы утром успеть сделать то, что он придумал вечером...

— Сбежал, — сказал капитан, даже не подняв глаз. Олеся сжала ремень сумки так, что ногти впились в ладонь. — Ему пятнадцать. — Самый возраст. Подружки, гормоны… Наркотики. Загуляет, хлебнёт взрослой жизни и вернётся. Он не верил ни единому слову. И она это видела. Олеся ждать не могла и уже к десяти часам сидела в кабинете следователя. Пришлось немного поругаться, но её быстро пустили к нему. Солнце продолжало давить. И это лишь подстёгивало Олесю. Капитан сидел за столом, и казалось, что он сам медленно плавится в этой душной, непробиваемой жаре...

Олеся толкнула дверь плечом и по привычке окликнула брата. Ответа не было. Она откинула одеяло. Под ним лежал ворох одежды — джинсы, серое худи, пара футболок, — сложенный продолговатой кучей. Так, чтобы в полутьме это выглядело как спящий под одеялом подросток. Вчера ночью именно так это и выглядело. А на ноутбуке в комнате тускло светился экран: «Прости. Люблю. Должен идти». Утро наступило не просто рано — оно вломилось в комнату без стука, грубо разорвав тяжёлый, вязкий, как болотная жижа, сон...

Никита проснулся сразу — до того, как понял, что проснулся. Комната была чужая. На стенах выцветшие обои, у стены тёмный шкаф с мутным зеркалом, на комоде фарфоровая ваза без цветов. Всё покрыто пылью. — Олеся? — позвал он. Никто не ответил. Дом стоял неподвижно. Только внизу капала вода, и по лестнице медленно, с натужным скрипом поднимался кто-то тяжёлый. Никита проснулся сразу. Не постепенно, не с той обычной утренней путаницей, когда ещё можно лежать с закрытыми глазами и пытаться вспомнить, что снилось...

Во сне он смотрел чужими глазами. Мальчик лет пятнадцати вставал с кровати — послушно, как лунатик, — натягивал футболку, открывал ноутбук и писал одно слово: «Прости…». А ласковый женский голос всё шептал ему в самое ухо: «Не бойся, мой хороший. Спускайся. Он отвезёт тебя домой». Матвей хотел закричать. Схватить. Разбудить. Но у него не было ни рук, ни голоса. Он пришёл издалека, сквозь тёплую вязкую темноту, где не было ни стен, ни пола, ни собственного тела. Женский голос. Молодой — или очень старый, этого Матвей не мог понять...