Наследство и поминки

Анна вынесла на площадку пакет с одноразовыми стаканами и увидела, как муж сестры тащит вниз по лестнице мамину шубу. Шуба лежала в коробке из-под телевизора, и рукав свешивался через край. Зять пятился, нащупывал ногой ступеньку и сопел так, что слышно было этажом выше. – Осторожно, – сказала Анна. – Там перила шатаются. Он поднял голову и замер. Коробка упёрлась углом в стену, норковый мех качнулся. – А, это ты. – Он перехватил коробку поудобнее. – Ксения сказала, ты в курсе. Анна спустилась на один пролёт...

– Мамина воля – закон, Танзиля. Мамино – дочери. Эльнара повернула свой латунный ключик и подняла лаковую крышку прямо при гостях, между блюдом с кутьёй и сахарницей. Я стояла у стола с горячим чайником и никак не могла его поставить. На сороковины к нам пришли четырнадцать человек, и все разом замолчали. Тётя Зайтуна положила ложку на край тарелки. Эльнара – младшая сестра моего мужа. А мамой я двадцать шесть лет называю свекровь, Гаухар-апа. Она сама так велела в первый же день, когда Ильхам привёл меня в этот дом: «Свекровью звать не смей, я тебе мама»...

– Он не нашего рода. Гульшат Хамитовна положила половник поперёк блюда с бэлешем и посмотрела на Булата так, будто внук сел за поминальный стол без приглашения. Соседка Флюра-апа так и не донесла ложку до рта. Зуфар-абый, младший брат покойного, медленно отложил хлеб на край тарелки. Динара сидела напротив свекрови. Сорок дней назад они вместе мыли полы после выноса и резали лук на поминальный плов. Ей было сорок шесть, и двадцать четыре года из них она называла эту женщину мамой. – Мама, вы о чём? – спросила она...

– Кровь не водица, Аида. Своё я оставлю своим. Клим Терентьевич сказал это мне, а смотрел через перила веранды на Савву, который тащил от колодца два полных ведра. Было воскресенье, мы обедали у свёкра в деревне, как почти каждую неделю все двадцать два года моего брака. Венера сидела по правую руку от отца, Тихон резал хлеб толстыми ломтями. – Рыжих у нас в роду отродясь не было, – сказал свёкор и отпил компот. – Ни у Тихона, ни у меня, ни у покойницы моей. Венера хмыкнула в чашку и подняла брови: – В кого-то же он такой уродился, пап...

– Мне чужого не надо. Только своё. Вета, моя младшая сестра, положила бабушкины серьги на стол прямо между кутьёй и блинами, и гранаты стукнули о клеёнку. За столом стало тихо. Тётя Аграфена опустила ложку, сосед дядя Митя замер с рюмкой у рта, а двоюродные братья переглянулись через блюдо с пирогами. Я смотрела на серьги. Маленькие, старинные, с тёмно-красными камнями в золотой оправе. Бабушка надевала их на Пасху и на мой день рождения, больше никогда. – Откуда они у тебя? – спросила я. – Из шкатулки, – Вета пожала плечами...

– Всё пополам, Ильмира. Мы сёстры, не чужие люди. Айгуль положила бабушкины серьги на поминальную скатерть, между блюдом с чак-чаком и стопкой салфеток. Тёмные гранаты легли на белое, как две капли брусничного варенья. За столом замолчали. Ильгиз, двоюродный брат, опустил ложку. Его жена Рузиля перестала резать бэлиш. Тётя Минзаля, бабушкина племянница, вытянула шею. Хадиса-апа, соседка через забор, поправила платок и посмотрела на Ильмиру. Ильмире было сорок восемь, и эти серьги она знала с тех пор, как себя помнила...