А что ты умеешь?

Она редко говорит о детстве. Если спросить — отмахивается, переводит разговор. Не потому, что забыла. А потому что помнит слишком хорошо. Время, которое её мать любила называть красивым — мол, пионы, ирисы, гладиолусы, астры. Но детство моей знакомой пришлось на восьмидесятые и девяностые. И в нём было гораздо больше хлебных карточек, чем цветов. Она научилась говорить рано. И однажды, совсем маленькая, оказалась на руках у чужих людей. Не знала, где её мама. И сказала: «Верните дочку маме, пожалуйста». Не заплакала, не закричала. Просто сказала. Вежливо. Как умела. Потом родилась её младшая сестра. Она подошла к матери и спросила: «А кого ты теперь любишь больше? Меня или её?» Мать растерялась. Ответила: «Ты со мной дольше. Конечно, тебя люблю». В новогоднем подарке, который её отцу дали на работе, были конфеты. Шоколад. Тогда это было не просто сладостями — это была часть зарплаты. Той самой, на которую жила семья. Она съела их быстро. И ей стало плохо. Организм просто не привык к настоящему шоколаду, к настоящему празднику. Ведь всё это было роскошью. Она не любит собирать смородину до сих пор. Не объясняет почему. Просто не любит. Жили в одной комнате. Вчетвером: она, младшая сестра, бабушка и мать. Никаких «своих углов». За проступки наказывали одинаково — полотенцем. Не били. Но было унизительно. А ещё бабушка могла не разговаривать с её матерью неделями. Из-за обид, из-за недомолвок. Молчание было оружием. И она видела это. И запомнила. В магазин ходили по членским книжкам. У прабабушки была такая — прежде чем идти за продуктами, её обязательно надо было взять. Компот в банках, консервы — всё по этим книжкам. Это была не просто бумажка, а пропуск в жизнь. Хлеб в девяностые был дефицитом — буханка могла закончиться к обеду. Свежий хлеб был роскошью. Чёрствый — нормой. И хлеб нельзя было кусать на улице. Ругали. Говорили: «Ешь дома, за столом. Не как бездомная». А корочка сбоку на горбушке — хрустящая, тёплая — была самой вкусной. В школе она училась хорошо. Почти отлично. Но в аттестате стояла одна четвёрка.. Из-за неё диплом стал синим, а не красным. Ей занизили оценку. Из-за языка. В республике, где этот язык — государственный, где по закону все равноправны. Но на практике — не всегда. Она не стала скандалить. Просто взяла синий диплом. И пошла жить дальше. В детстве у неё был котёнок Тимка. Он потом убежал. Не прижился в доме. Больше она его не видела. И не искала. Наверное, потому, что в девяностые было не до поисков. Она помнит мультфильм про тасманийского дьявола Тазза — того, что крутился, как торнадо, и пытался съесть черепаху. Говорит, что мультфильм был противным. Может, потому что он оказался символом того времени — бессмысленного, шумного, где все пытались кого-то съесть. Играла в прятки. Однажды её не нашли — зелёное пальто слилось с травой, дети разошлись, а она осталась одна. . Читала «Трёх Мушкетёров» за один раз. Говорит, звук шуршания мышей довольно неприятный. Её мать говорила: «Мои дочери и ты родились в красивое время». Может, она так видела. А может, так хотела видеть. Но моя знакомая не любит вспоминать.

Думаете, историки сидят в омуте бумажек, пряники жуют и чаем запивают? Ага, щас. На самом деле, самое страшное в нашей профессии — это не архивы. Это кино, игры и книги. Потому что нам приходится тратить время на то, чтобы смотреть плохие фильмы, читать плохие книги и изучать обзоры на плохие игры. В огромных количествах. Чтобы потом объяснять другим, почему так нельзя и почему это обман. «Эх, была бы такая страна, где надо только играть!» — так думает любой нормальный человек, глядя на кашу из исторических фильмов и сериалов. «Нет такой страны! Лодырь!» — возразит вам внутренний голос, воспитанный советскими мультфильмами. Это как сперва поесть спагетти в ресторане с мишленовской звездой, а потом прийти домой и есть макароны с сосиской из «Пятёрочки». Только если историк может это выплюнуть и сказать: «Ну, это вообще не то» — то простого обывателя телевизор накрепко вяжет к стулу. Знаете, как в том мультфильме: «Ты за маму съешь одну, ты за папу съешь одну. Ещё одну — за старшину. Ну, и за полковника — не менее половника!» Вот так и нам приходится есть эту стряпню за режиссёров, за сценаристов, за тех, кто «вдохновлялся» и «переосмысливал». И чем больше зритель избалован такой «пищей», тем сложнее ему объяснить, почему он скоро превратится в псевдо-интеллектуальное фуа-гра. Иной раз смотришь на очередной исторический блокбастер и хочется крикнуть: «Помогите!..» — и услышать в ответ равнодушное: «Не хотим!» И правда. Никто не хочет знать, как было на самом деле. Всем хочется в страну Нехочухию, где «ничего не надо делать». И главное сокровище там — Великий Нехочуха: ленивый, жирный, глупый, и увидев его, любой историк закричит: «Это что, я тоже стану таким?» — и побежит обратно в реальность, хвататься за книги. А ты сиди и объясняй, что «мужики в форме» на экране — это не историческая правда. Что создателям было лень читать архивы, поэтому они решили: «Просто наденем на актёров красивые мундиры и скажем: "Снимаем кино про войну с Наполеоном!"» А что там было на самом деле? Главное, чтобы зритель не заскучал до рекламы. Сидишь и думаешь: «Господи, зачем я это смотрю? Кто вообще это спонсирует?» Вспоминается: «Чтобы продать что-нибудь ненужное, нужно сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет...» Хочется сказать себе: «Не реви». А сам плачешь и отвечаешь: «Я не реву». Но есть и другая сторона. Когда ты получаешь образование, - начинаешь видеть то, что скрыто от обычного взгляда. Вы заметили, что в «Ярмарке тщеславия» Доббин и Осборн вроде как друзья, но Теккерей так хитро это пишет, что историк сразу чует: там что-то большее? Или что в «Онегине» Пушкин намекает на возраст Татьяны словом «отроковица»? И что Онегин мог бы поехать на каторгу за дуэль, но отказаться — позор? На это нужно время, система. А не тупое заучивание дат и зубрёжка. Когда ты пытаешься объяснить, что история — это не только политика, но и быт, культура, запахи, звуки, эмоции — люди смотрят на тебя как на инопланетянина. Некоторые даже тычут пальцем: «Гы-гы, в школу пойдёшь работать?» И ты чувствуешь, как внутри поднимается желание выкинуть интернет-кабель в окно и уйти в поля вслед за друзьями-биологами. Самое смешное, что эти самые «эксперты» ведут себя как тот самый робот: на каждое твоё «Не хочу!» отвечают одобрительным «Мо-ло-дец! Будешь, как Великий Нехочуха». А когда пытаешься возразить, они просто говорят: «Понятно». И продолжают гнуть свою линию. И ты понимаешь, что оказался в стране, где слово «хочу» — под запретом. Думаешь: а зачем всё это? Но мы остаёмся. Потому что кто-то должен отделять зёрна от плевел. Хотя иногда хочется просто собирать грибы и не знать, кто такой Джонни Депп и какая там историческая драма с ним вышла. В Telegram-канале «Histospam» — черновики и то, что не влезает в Дзен. Там я настоящая, не отредактированная. 👉 Подписывайтесь: t.me/...pam

Перезаливаю этот пост. Потому что теперь у меня есть первые 10 человек, которым Дзен показывает мой канал. Это мало. Это только начало. Но это значит, что я больше не кричу в пустоту. Кто-то меня услышал. И если эти десять — лишь первый круг, значит, дальше будут другие. Пишу я это всё ночью. Ночью мысли становятся острее, страхи — громче, но именно так рождаются самые честные тексты.. Иногда меня накрывает: а зачем я это делаю? Кажется, что мои статьи — это просто монолог в темноте, а люди, глядя на экраны, лишь ухмыляются: «Очередная студентка лезет в историю, лучше бы занималась тем, что ей по статусу положено». Да, мне уже доводилось слышать подобные сентенции. Не сомневаюсь, что скоро кто-нибудь с искренней заботой порекомендует мне открыть блог совершенно иной направленности. Видимо, это и есть новый уровень общественного признания. А потом я вспоминаю, что этот круг ада я уже проходила. Это были мои школьные годы. Учителя вызывали меня к доске и, потрясая бумажкой, вещали: «Ты провалишься, ты уронишь рейтинг школы». У меня была стабильная двойка по математике, а я хотела сдавать историю. Одна на весь лицей, кто решился на этот экзамен. И тогда в бой вступила моя мама. Преподаватель гистологии, анатомии и эмбриологии. Женщина, которая режет препараты и ставит двойки будущим врачам. Она посмотрела на них своим фирменным взглядом и отрезала: «Моя дочь сдаст». Спорить с ней — себе дороже. Итог: я в МПГУ, перехожу на третий курс. А те трое остались со своими бумажками. Теперь у меня новая битва. Я жду ответа от студии, чтобы свести подкаст. Дорожка со сказками почти готова, но мой голос в наушниках всё ещё звучит как у испуганного хомяка, которого заставили читать лекцию. Вместо студии — моя комната, вместо профессионального оборудования — кошка, которая считает своим долгом почесаться в самый ответственный момент, и микрофон за копейки, который, впрочем, старается изо всех сил. Я не знаю, сколько человек это прочитает. Не знаю, когда соберу свою аудиторию. Может, через месяц. Может, через год. Но если хотя бы один человек задумается о том, что история — это не скучные даты, а живая, мрачная, иногда страшная ткань судеб, — значит, я делаю это не зря. P.S. Если этот пост соберёт много лайков — я почешу за вас кошку. Если не соберёт — я всё равно её почешу. В Telegram-канале «Histospam» — черновики, цитаты из архивов, скандальные факты и то, что не влезает в Дзен. Там я настоящая, не отредактированная. 👉 Подписывайтесь: t.me/...pam