Казимир Бобров

Астральные стансы Боброва Казимир Бобров приехал в Переделкино на рассвете, когда туман стелился между могильными плитами, как нерешительный поэт между строчками. В кармане — фляжка калужского бренди (для дезинфекции рук и мыслей), промокший блокнот и две гвоздики, купленные у бабки на станции. Больше ему ничего не требовалось для разговора с вечностью. На могиле Пастернака сидел полосатый кот. Он пристально разглядывал Боброва, будто сверял его с каким-то незримым списком, а затем, словно удовлетворившись, исчез в кустах. Казимир почувствовал, будто это был не просто кот, а связной между мирами. — Борис Леонидович, — прошептал он, опускаясь на холодный гранит, — я пришел за благословением. Или хотя бы за метафорой. Ветер шевельнул верхушки сосен. Где-то скрипнула калитка. И вдруг... — Вы опоздали на сорок шесть лет, — раздался голос из-под земли. — Но я все равно вас ждал. Бобров не испугался. Он давно знал: настоящая поэзия начинается там, где кончается здравый смысл. — Прочтите мне что-нибудь... ненаписанное, — попросил он, раскрывая блокнот. Туман сгустился в фигуру в клетчатом пальто. Прозрачные пальцы взяли у Казимира папиросу "Беломор" (хотя при жизни Пастернак предпочитал "Казбек"). — "Зима без грамматики. Снег — запятая..." — задумчиво произнес голос. "Ветви — чёрные скобки в тексте рассвета. Я живу как глагол в неоконченном залоге, где подлежащее — Бог, но сказуемого нет..." Время летело словно шальная пуля. Бобров торопливо записывал, рука дрожала. — Хотите стать поэтом? — продолжил голос. — Тогда запомните: Бог — в деталях, а дьявол — в рифмах "любовь–кровь". Пишите утром, но переписывайте ночью. Пейте чай с малиной, но думайте о полыни. И никогда не носите носки под сандалии. Поэт должен страдать. Но элегантно. Где-то запел петух. Силуэт начал таять. — Подождите! — взмолился Бобров. — Как понять, что стихи настоящие? Последний шёпот: — Если после них хочется либо перекреститься, либо выпить. Иногда — одновременно... Когда туман рассеялся, на могиле остались две гвоздики и недокуренная папироса. Советы Боброву, записанные под диктовку ветра 1. Если звёзды — это буквы, то пиши крупно, Но помни: космос любит сокращать. Лучше две строчки, где дрожит паутина, Чем поэма, что тянется, как бульдозер в грязь. 2. Пейзаж — это не описание, а глоток воздуха. Когда пишешь про дождь — он должен идти у тебя в селезёнке. А если про любовь — приготовься, Что кто-то поставит на книгу стакан без подстаканника. 3. Рифма "кровь-любовь" разрешена только один раз — Когда ты истекаешь ею на глазах у нотариуса. Во всех остальных случаях — Лучше рифмуй "абажур" и "Божий суд". Последняя запись в блокноте Боброва Мне приснилось, что я — прижизненное издание Самого себя. Тираж — один экземпляр. На обложке — пятно от вишнёвого варенья, А в конце — чистый лист вместо всех ремарок. Я проснулся. Дождь стучит. Где-то хлопает дверь. Это или издатель, или просто сквозняк. Я беру карандаш (он не пишет, но верит), И ставлю точку. Но не там.  И ещё семь строк, которые невозможно было разобрать: чернила расплылись. Но Казимир знал — это и есть его лучшие стихи. P.S. Ветер в Переделкино до сих пор пахнет "Беломором" и недоговоренностью. А если встать в три часа ночи лицом к северо-востоку и прошептать эти строки — можно услышать, как кто-то зачёркивает их в невидимой тетради и пишет заново. (Все ненаписанные стихи действительно не существуют. Но это не значит, что их нет.)

Казимир Бобров и дух революции Охранник Казимир Бобров, поэт по призванию и сторож по необходимости, имел одно необычное свойство: он постоянно попадал в истории, которых не было ни у кого другого. Как-то раз, проверяя старый чердак склада, где он служил, Казимир наткнулся на пыльный сундук с надписью: «Не вскрывать до победы революции». — Опоздали на сто лет, — вздохнул Бобров, но любопытство взяло верх. Внутри лежали: - прокламация «Долой самодержавие!», - бутылка мутного самогона, - ржавый револьвер системы «Наган», - и… призрак. Не просто призрак, а призрак революционера 1905 года — тощий, в рваной шинели, с горящими глазами и вечным недовольством. — Товарищ! Наконец-то! — закричал дух. — Где баррикады? Где народ? Где царский манифест? — Баррикады снесли, народ в телефонах, а царя уже лет сто как нет, — честно ответил Казимир. Призрак замер, потом закашлялся (хотя легким ему было нечем). — Как нет?! А кто же теперь угнетает пролетариат? — Меня, например, — угнетает начальник охраны Антипов, — сказал Бобров. — Он мне даже премию за апрель не дал. — Значит, борьба продолжается! — воскликнул дух и тут же потребовал составить новый революционный манифест. Казимир, как поэт, взялся за дело: «Товарищи! Долой Антипова! Даёшь премию к маю! Кто был никем — тот станет всем, Но только после пересменки.» Призрак прочитал и заплакал кровавыми слезами (хотя слез у него тоже не было). — Как измельчали лозунги… Вдруг раздался звонок — это Антипов звонил с проверкой. — Бежим! — зашептал Казимир. — Революционеры не бегут! Они идут на смерть! — гордо сказал дух. — Ну, тогда я побегу один, — сказал Бобров и захлопнул сундук. На следующий день Антипов спросил: — Бобров, что это ты вчера на чердаке шумел? — Голоса в голове, — честно ответил Казимир. — А, с кем не бывает, — махнул рукой Антипов и ушел, не записав выговор. А сундук… исчез. Видимо, дух революции наконец понял, что в наши годы бунтовать бесполезно — и сбежал в более перспективную эпоху. Мораль: Революции уходят в прошлое, рассыпаясь пылью архивов и выцветшими лозунгами. Но вечное стремление человека к свободе неистребимо — оно лишь меняет облики. Вчера это были баррикады и манифесты, сегодня — стихи, написанные в охранной будке между обходами, завтра — что-то ещё, столь же нелепое и столь же прекрасное в своём упрямом идеализме. Казимир Бобров, поэт и сторож, случайно разбудивший призрак мятежа, понял главное: революция никогда не кончается. Она просто засыпает на время в старых сундуках, чтобы однажды — может быть, когда совсем не ждёшь — снова постучаться в дверь ржавым наганом и спросить: "Ну что, товарищ, продолжим?"

Ипотека как путь просветления посвящается Казимиру Боброву, поэту-охраннику Ты спишь, а проценты растут, как трава у подъезда, где сторож, склонившись над книгой Платона, считает, во сколько ему обойдётся звезда, висящая жёстко, как рамка с иконой. Твой дом — это клетка. Но клетка — начало стропил, что держат небесную пустоту в напряженье. Ипотека — крест, но крестом же меряется мир, а значит, и ты обретёшь просветленье. Банк шлёт тебе смс, как Тибетский лама — мантру: «Платёж просрочен. Ждём. С уваженьем, Отдел № 7». Ты смотришь на луну сквозь решётку «два-два-три» в окне, и луна — это тоже чья-то недвижимость, вероятно. О, долг! Ты — единственный вечный двигатель вселенной. Квартира — твой храм. Пенсия — дальний придел. И жизнь пролетит, как просроченный платёж мгновенный, но ключи от рая кассир уже заготовил. P.S. А если внезапно наступит дефолт или рай, ипотеку спишут, как грехи в чистилище, вселятся тогда в твою «двушку» ангелы — стаей, и Бобров, охранник, прочтёт им Бродского на крыльце.

«Охранники вечности» Казимир Бобров служил ночным сторожем в музее, который никто не посещал. Днём он спал, завернувшись в шинель с вытертыми пуговицами, а ночью бродил по залам, читая стихи пустым рамкам — ведь картины из музея давно вывезли, но забыли ему сообщить. — «Искусство — это тишина между шагами!» — декламировал он портрету великого художника-охранника Васнецова, висевшему в углу караулки. Портрет был нарисован мелом на картоне, Бобров был изображён в берете, играющим на мандолине, и он свято верил, что это шедевр. — «Виктор Михайлович, вы как всегда проницательны, — говорил Казимир, поправляя воображаемый берет на изображении. — Но сегодня ночь слишком шумит. Вы слышите?» Васнецов молчал. Раз в неделю в музей наведывался смотритель Панкратов — сухопарый старик, помешанный на том, чтобы все лампочки горели ровно вполнакала. — «Бобров, вы опять спите на посту! — ворчал он. — И кто это нарисован у вас в углу?» — «Великий Васнецов, — с достоинством отвечал Казимир. — Он тоже охраняет. Только души.» — «Он же вымышленный!» — «Все великие — вымышленные, — философски заметил Бобров. — А мы, охранники, — нет. Нас нанимают по трудовой.» Панкратов махал рукой и уходил, а Казимир возвращался к своим стихам, которые сочинял прямо в воздух, потому что бумага «слишком материальна для поэзии». Однажды ночью в музей попытался проникнуть вор. Вернее, так казалось Боброву — на самом деле это был просто заблудившийся козёл. — «Стой! — закричал Казимир, выхватывая фонарь. — Здесь хранятся шедевры!» Козёл уставился на него жёлтым глазом и медленно прожевал шарф Боброва, висевший на вешалке. — «Ах, вот оно как… — прошептал Казимир. — Критика.» Утром Панкратов обнаружил его спящим в обнимку с козлом, а на стене мелом было начертано: «Искусство — это когда день и ночь, свет и тьма, а ты всё равно на посту. Васнецов одобряет.» С тех пор Боброва перевели на дневную смену. Он умер через неделю — от солнечного света. Конец.

"Охранник Лазаря" Казимир Степанович Бобров, поэт-охранник, сидел на табурете у входа в кладбищенский морг и меланхолично жевал бутерброд с колбасой. Колбаса была второй свежести, но Казимир Степанович не придавал этому значения — он привык. — "Жизнь — это ожидание смерти, а смерть — ожидание воскрешения", — бормотал он себе под нос, записывая строчку в потрепанную тетрадь. Бобров числился штатным сторожем при морге, но в душе считал себя поэтом. Его стихи никто не печатал, зато начальство ценило за молчаливость и умение не задавать лишних вопросов. I. Четвертый день дежурства В тот вечер в морг привезли нового покойника — Лазаря Иудовича Козодоева, скончавшегося, по словам сопровождающего, "от излишней впечатлительности". — "Четыре дня лежит, а вид свежий", — заметил санитар Самогонов, тыкая пальцем в бледное лицо усопшего. Казимир Степанович вздохнул: — "Может, он не умер, а просто задумался?" Начальник морга Онтипов, человек практичный, махнул рукой: — "Если до утра не оживет — в землю. Место дорогое." II. Ночные размышления Ночью Бобров, сидя у гроба, размышлял о бренности бытия. Лазарь лежал неподвижно, но Казимиру Степановичу показалось, что веко у покойника дрогнуло. — "Или мне мерещится, или он действительно шевелится?" Он наклонился ближе и прошептал: — "Лазарь, если ты меня слышишь, моргни. Или постучи. Или хотя бы вздохни." Тишина. — "Ну и ладно", — пробормотал Бобров и вернулся к стихам. III. Утро. Неожиданное пробуждение Утром, когда начальник морга пришел проверить, готов ли покойник к погребению, Лазарь вдруг сел и спросил хриплым голосом: — "А где мои часы?" Начальник Онтипов побледнел, санитар упал в обморок, а Казимир Степанович, не моргнув глазом, ответил: — "Часы конфискованы. По статье 14, пункт 3: 'Личные вещи покойника хранятся до выяснения обстоятельств'." Лазарь возмутился: — "Я же живой!" — "Это еще надо доказать", — вздохнул Бобров. IV. Бюрократия побеждает смерть Начальник морга, оправившись от шока, заявил: — "Если вы живы, предъявите документы." — "Но я же был мертв!" — "Тогда справку о смерти." Лазарь растерялся. Казимир Степанович, как человек творческий, предложил компромисс: — "Давайте напишем, что он 'временно ожил'. А там видно будет." V. Финал (или нет?) Лазаря отпустили с миром, но без часов. Бобров получил выговор за "нестандартную ситуацию" и вернулся к своим стихам. В тот вечер он записал в тетрадь: "И вот опять сижу у морга, Жую бутерброд с тоской. А Лазарь, поди, уже в корчме Пьет водку за упокой." Начальство сочло это "неуместным" и урезало премию. Конец.