Дела житейские

— Опять ты эти чашки не туда поставила, — голос свекрови, Валентины Николаевны, ворвался в тишину, как скрип несмазанной двери. — Я же тебе сто раз говорила: сервиз у меня фамильный, его в шкафчик с кастрюлями не прячут. Марина медленно поставила чашку на стол. Пальцы чуть дрожали, но голос прозвучал ровно: — Это мой сервиз, Валентина Николаевна. Мне его бабушка подарила. И шкафчик — мой. Квартира — моя. Свекровь замерла с полотенцем в руках, будто только сейчас заметила, что находится не у себя дома...

— Мам, ну ты серьёзно? Опять эти старые кастрюли? — в кухню ворвался сын, Максим. Он был в джинсах и толстовке, волосы взъерошены, будто он только что бежал по лестнице. Следом за ним, чуть медленнее, вошла Алина, его жена, в бежевом пальто, с сумкой через плечо и с таким видом, будто ей здесь неуютно. — А что не так с кастрюлями? Они ещё сто лет прослужат, — спокойно ответила Валентина Петровна, не оборачиваясь. — Да они же чёрные! Как из девяностых! — Максим закатил глаза. — Мы с Алиной хотим купить тебе новые...

— Мам, ну ты опять грядки копаешь? — раздался за спиной бодрый голос Игоря. — Давай лучше я мангал разожгу, а ты посиди, отдохни. Лето ведь, надо наслаждаться! Анна Петровна воткнула лопату в рыхлую землю, оперлась на черенок и посмотрела на сына. Рядом с ним стояла Марина, невестка, в модных солнечных очках и с телефоном в руке. На плече у неё висела плетёная сумка, в которую, как знала Анна Петровна, к концу дня перекочует добрая половина урожая. — Да я уж привыкла, — тихо ответила Анна Петровна...

Надя стояла у окна и смотрела, как по мокрому асфальту бегут ручейки: дождь не прекращался уже третий день. В квартире было тихо, и эта тишина казалась Наде почти осязаемой, как тёплый плед, в который хочется завернуться и ни о чём не думать. Она только-только закончила сложный проект на работе, сдала отчёт и наконец-то могла выдохнуть. В планах на ближайшие выходные было самое простое и самое желанное: заварить большую чашку чая с мятой, включить старый фильм, который она давно откладывала, и просто побыть наедине с собой...

— Ты опять собираешься печь этот пирог с вишней? У нас же гости будут, а не чаепитие в школьной столовой, — сказал Андрей, стоя в дверях кухни и глядя, как я достаю из шкафа миску для теста. Я на секунду замерла, держа в руках деревянную лопатку, будто она могла меня защитить от его тона. — Это мамин любимый пирог. И у нас не «гости», у нас семья. Мама, тётя Света, твоя мама, твоя сестра. Мы каждый год собираемся. Андрей хмыкнул, прошёл к холодильнику, достал бутылку минералки, открутил крышку и сделал большой глоток...

Елена стояла у двери комнаты дочери и прислушивалась. Из-за двери доносился тихий, но настойчивый голос блогера: «Естественность — это свобода. Вода смывает защитный слой кожи, нарушает микрофлору, делает нас уязвимыми перед агрессивной средой. Зачем мыться, если природа всё продумала?». Елена сжала кулаки. Это уже не просто подростковый бунт. Это какая-то новая форма протеста, которую она не понимала. Её пятнадцатилетняя дочь Кира теперь всерьёз верила, что душ — это враг. Всё началось незаметно...