Родители и дети

Инна снимала, как Артём болел. Телефон в её руке был горячим, как утюг. Она держала его на вытянутой руке, чтобы угол был выигрышный, чтобы свет из окна падал на подушку под углом сорок пять градусов, чтобы тени на лице сына выглядели как тени болезни, а не как тени усталости...

Клавдия Степановна поняла, что что-то не так, когда Настя стала носить дорогие украшения и перестала жаловаться на отсутствие денег. Восемнадцатилетняя внучка всегда была честной до прозрачности — если новые джинсы, то обязательно расскажет, где купила и сколько стоили...

Марина стояла у окна и смотрела, как Лёшка — её Лёшка, которому исполнилось тридцать, но она до сих пор называет его так — поджигает сигарету у крыльца. Он курил редко, только когда ему было очень плохо...

— Я тебя сейчас вот так вот, вот так вот! Голос рвался сквозь тонкие перекрытия, и Софья Андреевна, не поднимая глаз от газеты, отсчитала в уме: наш третий подъезд, второй этаж, квартира двадцать четыре...

— Опять разбитое окно на кухне, — сказала Вера, останавливаясь в прихожей с тяжёлой сумкой, откуда торчал батон и пачка манки. — И на этот раз они стекло не просто разбили. Выложили сердце из осколков на подоконнике...

В квартире пахло свежей краской и старым позором. Лариса Ивановна Филиппова стояла у окна гостиной, разглядывая двор, который она знала до каждой трещины в асфальте. Тридцать восемь лет в этом доме — с тех пор, как её покойный муж, Георгий-старший, получил место в ординатуре и их молодой семье выделили эту трёшку в центре. Тогда всё казалось началом. Началом династии, великого пути, зарождением того самого «Филипповского» имени, которое должно было греметь в академических кругах не хуже, чем фамилия...