Родители и дети

Жако улетел в пятницу, в двадцать три сорок пять, когда Лёня открыл окно, чтобы «проветрить после сигарет» — хотя он бросил курить три года назад, а пачка сигарет в кармане его куртки, висевшей в прихожей. Птица сидела на шторном карнизе, резко, по-птичьи повернула голову, зыркнула исподлобья — как они умеют, — и вышла в темноту так же небрежно, как Лёня обычно выходил из любой ответственности: без шума, без прощания, оставив после себя только пустое пространство и лёгкий запах перьев. Лёня стоял у окна минуту...

Инна снимала, как Артём болел. Телефон в её руке был горячим, как утюг. Она держала его на вытянутой руке, чтобы угол был выигрышный, чтобы свет из окна падал на подушку под углом сорок пять градусов, чтобы тени на лице сына выглядели как тени болезни, а не как тени усталости...

Клавдия Степановна поняла, что что-то не так, когда Настя стала носить дорогие украшения и перестала жаловаться на отсутствие денег. Восемнадцатилетняя внучка всегда была честной до прозрачности — если новые джинсы, то обязательно расскажет, где купила и сколько стоили. Если подарок от поклонника, то непременно поделится подробностями романа. А тут — золотой браслет непонятного происхождения и загадочные улыбки на расспросы. — Настенька, а это что за красота? — спросила Клавдия, кивнув на запястье внучки...

Марина стояла у окна и смотрела, как Лёшка — её Лёшка, которому исполнилось тридцать, но она до сих пор называет его так — поджигает сигарету у крыльца. Он курил редко, только когда ему было очень плохо. Или когда только что крупно соврал. Она знала, что он соврал. Знала, как знает собственное дыхание. В комнате за спиной молчал Игорь. Игорь, который восемь лет назад стал её мужем, а до этого — другом, коллегой, человеком, с которым можно было молча пить чай и не чувствовать себя одинокой. Игорь,...

— Я тебя сейчас вот так вот, вот так вот! Голос рвался сквозь тонкие перекрытия, и Софья Андреевна, не поднимая глаз от газеты, отсчитала в уме: наш третий подъезд, второй этаж, квартира двадцать четыре. Снова. Третий раз за неделю. Она знала эту квартиру — ходила туда в прошлом году собирать подписи за замену лифта. Дверь тогда открыла худая женщина лет тридцати пяти с заплывшими глазами, и в прихожей, среди разбросанных кроссовок и пустых бутылок из-под пива, мелькнули двое мальчишек — один постарше, лет десяти, другой помельче, с круглым лицом и испуганными, как у зайчика, глазами...

— Опять разбитое окно на кухне, — сказала Вера, останавливаясь в прихожей с тяжёлой сумкой, откуда торчал батон и пачка манки. — И на этот раз они стекло не просто разбили. Выложили сердце из осколков на подоконнике. Алексей поднял голову от ботинка, который шнуровал, сидя на табурете у двери. Его лицо — обветренное, с крепкой челюстью и трёхдневной седой щетиной — оставалось спокойным. Только взгляд серых глаз стал жёстче. — Сердце? — Ага. — Она поставила сумку на пол, присела на низкую скамейку и принялась расшнуровывать промокшие кроссовки...