Диалоги без рецептов

Она говорит о себе так, как не позволила бы говорить ни с кем другим. Резко. Холодно. С издёвкой. И каждый раз удивляется, почему тело «не сотрудничает», срывается, болеет, заедает, замирает. Если бы твоё тело умело отвечать, оно давно бы вышло из кабинета и хлопнуло дверью. Потому что ни одно тело не выдержит, если с ним разговаривают тоном самой ненавистной учительницы — той, что смотрела поверх очков и говорила: «Садись. Два. Ты опять не старалась». — Я просто мотивирую себя, — говорит она. — Ты бы так мотивировала ребёнка? — спрашиваю я...

Она открывает холодильник тихо. Не потому что кто-то может услышать — а потому что внутри всё ещё действует запрет. Запрет быть заметной. Запрет хотеть. Запрет брать. Ночью кухня становится единственным местом, где можно быть живой без свидетелей. Ты ешь на ночь, не потому что голодна. Ты ешь, потому что весь день жила так, будто у тебя нет права на удовольствие, паузу, слабость, поддержку. И ночью тело забирает своё — без разрешения. Я вижу это снова и снова. Женщины, которые держат себя в ежовых рукавицах днём, ночью теряют контроль...

Иногда человек приходит на терапию не с криком о любви к себе, а с вопросом, который звучит намного тише и глубже: «Почему я снова выбираю того, кто причиняет мне боль?» ------------------------------------------------------------------------ Она сидит напротив, плечи будто держат груз, к которому она уже привыкла. — Я снова тянусь к человеку, который делает меня несчастной, — говорит она, словно признаётся в чем-то запретном. — Я знаю, что мне плохо. Но всё равно возвращаюсь. Как будто меня там ждёт что-то нужное...

Иногда она входит тихо, словно человек, который много лет носит тяжёлую ношу и боится, что любой резкий жест заставит её рассыпаться. — Я опять переела, — говорит она. — И чувствую, будто предала саму себя. Мы обе знаем: речь не о еде. Никогда не о еде. Есть невидимый внутренний фонд: энергия, самоценность, эмоциональная устойчивость, способность отдыхать, чувствовать, быть собой, а не картинкой из ожиданий. Когда ресурс есть — человек живёт. Когда он пуст — человек компенсирует. Чаще всего — едой...

Она села в кресло так, словно пыталась занять как можно меньше места — будто сама себе была лишней. В её руках — стакан воды, который она держала так же, как когда-то держала детскую кружку с какао: крепко, будто она могла потерять опору. — Я ненавижу, что тянусь к сладкому, — сказала она. — Как будто мне восемь. Но мне тридцать пять. Что со мной не так? Я ничего не отвечаю сразу. В тишине есть шанс услышать не слова — причины. — Когда ты впервые заметила, что сладкое… спасает? — спрашиваю спустя паузу...

— Я ненавижу своё тело, я не женщина, я бульдозер — говорит она. — Каждый день обещаю себе начать сначала. Правильно питаться. Быть «лучше». И каждый день снова срываюсь. — А что значит — «быть лучше»? — спрашиваю я. Она задумывается. — Наверное… быть худее. Стройнее. Тогда я буду чувствовать себя достойной. — Достойной чего? — Любви. Внимания. Просто… спокойствия. Мы замолкаем. В этих словах — то, что скрывается за многими диетами и подсчётами калорий. Не желание тела. Желание быть принятым. — Когда ты не ешь или, наоборот, переедаешь, что ты на самом деле чувствуешь? — спрашиваю я...