Религиозные верования и суеверия

<<< Приведённые примеры показывают, что и молитва, и крёстное знамение, крест окружались в сознании крестьян, причём не без помощи священнослужителей, языческими суевериями. Вообще М.М. Громыко, Н.Н. Покровским, Л.В. Островской и др. исследователями показано, что народный вариант православия в дореволюционной Сибири представлял собой конгломерат верований различных исторических эпох – языческому элементу в нём отводилось заметное место. «Сибиряки в массе своей, – пишет, например, Л.В. Островская, – не видели разницы между заговором и молитвой. И то и другое для них было одинаково „святые слова“». Можно в подтверждение привести немало примеров. Сами священнослужители могли наделяться крестьянским сознанием чертами «ворожея». «Поставляют несчастлИвым чернеца* встречу, встречу попа, старую бабу, от встречи некоторые воротятся», – записал о томских крестьянах И. Шишков. В Ирбитском уезде, по утверждению Н.П. Булычёва, и во второй половине XIX в. считалось, что встреча «с попом или покойником не предвещает доброго в тот день». Сохранились и судебно-следственные документы, в которых служители церкви выступают в роли «волшебников». В доносе, представленном в Томское духовное правление 26 февраля 1751 г. жительницей с. Пачинского Дарьей Пестовской, говорилось, например, что «будучи-де она, Дарья, во означенном Пачинском селе, где и был же… священник Борис Кощеев. И со оным по любовному де согласию жила она… года з два… а потом-де, когда, она Дарья, от него отлучилась и не стала жить… то-де он, Борис, ерестию диаволскою присушал к себе тоскою… Она, Дарья, оное волшебство за ним видела самолично, а имянно-де в 749-м году вверх по речке Пачинской, близ деревни Ласковой, на пустом месте была она, Дарья, с ним для курения ему вина. Причём-де он… ночью и волшебствовал. Во-первых, де учинил шаль и говорил незнаемо чего несколко время, и выговорил такие речи: «Одне де пойте песни, а другие скачите и играйте». А она-де, Дарья, притом в лик никого не видала, токмо-де при том видела, яко с небес беспрестанно под ноги её сыпались звёзды весма многое множество. Да тогда ж невидимо отколь появилась близ их поварни винокуренной чёрная комола корова, какой-де великой и страшной прежде и ныне никогда не видывала. Да в то ж число её невидимо вдруг и не стало. Ещё ж-де он, Борис Кощеев, сняв с себя с ног башмаки, бросил в огонь, которые она, Дарья, вынела из огня ничем невредимо. А как-де он, Кощеев, волшебство претворял, тогда был весма синь ненеподобию человеческому и студен, яко мёрзлой…» Конечно, в состоянии «подпития» Дарье после таинственных манипуляций и слов Кощеева могли «явиться» не только падающие звёзды и комолые коровы необыкновенной величины. Важно, что данный пример подтверждает: в поддержании суеверных настроений в крестьянской массе активную роль играли некоторые служители церкви. ПРИМЕЧАНИЯ: * Чернец – устар. то же, что монах >>>

<<< «За богом молитва, а за царём служба не пропадёт», – говорили крестьяне. С молитвой принимались они за полевые работы; с молитвой входили в крестьянский дом сваты; с молитвой отправлялись молодые в церковь; даже приготовление пищи, считали в деревнях, надо было начинать с краткого обращения к Богу. Интересна в этом отношении притча «Пустынник», записанная А.Н. Зыряновым в середине XIX в. в Шадринском уезде. Один пустынник, рассказывалось в ней, молился в своём уединении тридцать лет. Неожиданно он заметил, что мимо его жилища «стали ходить дьявола большой артелью; вперёд идут нерадостны, невеселы, а обратно – скачут и пляшут… и позади их костылят и ташшится кое-как на хромой ноге Потанька-дьяволёнок». Пустынник решил узнать маршрут их путешествий и «одинова» остановил Потаньку, чтобы спросить, «куды вы так ходите артилью? – Ходим к царю на обед; у ево все стряпки, что ни делают, не говорят никогда: Господи, благослови! – Вот мы и ходим туда…» Пустыннику самому «от этова царя каждой день носили кушанья»; он и задумал, как говорится в притче, предупредить царя: «написал царю на блюдьях, што стряпки ево пекут и стряпают не благословясь и оттово ходят к ему обедать дьявола целой артелью. На другой день пустынник видит дьяволов нерадостных, невесёлых…». Когда же он спросил у них, что случилось, дьяволы, которые уже знали о его поступке, пригрозили: «Молчи!.. каковы мы тибе не будем, да будем!». «Стряпки», оказывается, царём были заменены, новые стали «всё варить и стряпать» благословясь, и дьяволам пришлось убираться из царского дворца несолоно хлебавши. Далее в притче сообщалось о том, как дьяволы отомстили пустыннику: «Вот однажды пришли к ему гости и с имя женьшина. Стали с им разговаривать и соблазнять ево жениться;он соблазнился жениться и пошол с имя венчаться.Пришли куда-то оне и пустынник с имя: к венчанью всё тут было налажено.Вот стали ево венчать с женшиной, вот подошла пора уж и винцы недевать. „Не крестись!“ –говорят оне ему. Он взял да и перекрестился, и, как только перекрестился, увидел перед собой петлю, направлену на ево голову. То были дьявола. Оне все отскочили от ево, заржали, захохотали и убежали». «Таковы дьявола-те! – завершалась притча. – После пустынник ешшо молился 30 лет». В этой притче нашло отражение и отношение крестьян к крёстному знамению. Они свято верили в спасительную силу креста. «Сказывают некоторые, – записал „геодезии порутчик“ И. Шишков, в 1739–1741 гг. изучавший обычаи и обряды сельских жителей Томского уезда, – диавол боится молитвы, ограждение хреста, ладану…» Священник с. Покровского Каинского уезда П. Шалабанов (1848 г.) с профессиональным знанием читал «заклинательные молитвы» над «испорченными» крестьянами, изгоняя из них нечистых духов. Над жительницей д. Турумовой Варварой Костиной, которая «ужасно бесилась», Шалабанову пришлось читать молитвы два дня, а потом напоить её «из стакана освящённым елеем», употребляемым «для помазания больных». «Тотчас, – рассказывал сам священник, – появился у неё позыв на рвоту… и она… изблевала из себя карася… маленьких мышек и лягушек до шести», после чего стала «здрава и благополучна». Использовал молитву «в лечебных целях» и крестьянин Яков Плоских (60-е годы XVIII в.). Он «наговаривал» воду, читая «молитву Иисусову тако, Господи Иисусе Христе Сыне Божей, помилуй нас триждыи Во имя Отца и Сына и Святого Духа аминь трижды ж», а потом окатывал этой водой больных. «Оногды… дядя Петрован переезжал на своём коне на вершней через реку, – рассказывал тобольский крестьянин А. Мороков, – как стал доплывать до тово места, некошной* задавил Куторбицку девочку… то конь ево стал тонуть, а с ним и сам он;вот он необробел, стал читать воскресну (молитву „Да воскреснет Бог“), тотчас выплыл и доплыл до другова берега». ПРИМЕЧАНИЯ: * Некошной – 1) диавол, чорт; 2) всякая нежить, домовой, водяной, леший и пр.; 3) прил. хилый или неспособный, негодный [напр.: некошна девка, некошной работник]. >>>

<<< По церковным правилам нельзя было венчать людей, не усвоивших «десятисловия» – десяти заповедей, ибо, как утверждала церковь, нельзя вступать в брак «и желать быть родителями детей и в ту же пору не знать того, в чём следует наставлять детей». Конечно, на практике это условие далеко не всегда соблюдалось, но наличие его было существенным стимулом для знакомства крестьян с «десятисловием». То же самое можно сказать и о молитвах. Жених и невеста обязаны были знать три молитвы: «Верую во единого» (Символ веры), «Отче наш» и «Богородице дево» (последняя позднее оказалась исключённой из списка обязательных для брачащихся). Священники старались содействовать крестьянам в усвоении данных молитв. Показателен в этом отношении разговор двух крестьян – Афанасия и Козьмы Мороковых (с. Долгоярское Тобольского округа, 1848 г.). Афанасий осуждает новые порядки: «При свадьбах каки-та оглашения да молитвы, а прежи ничево такова не было. Простота была». Козьма выступает в роли его оппонента: «Так что ж? В церкви скажет батька али дьякон, што такой-та женитца, а такая-та замуж выходит; что знаем за имя…  ро[д]сво… ли како али друго протча, то скажем; не знам ничево, промолчим; а молитвы-та надажа учить. Отчю (Отче наш) все знам, верую – многи знают, а заповеди, батька говорит, што в сутки выучить можно… батька сказал, што хто выучит молитвы, тово будет венчать за синю (пятирубл. ассигнацию) и мене, а хто не знат, тот и с красной не ходи (десятирубл. ассигнацией), венчать не будет». Без молитвы крестьяне никогда не начинали новый день или какого-либо ответственного дела. «Я живо помню, – пишет Н.М. Чукмалдин, – когда у нас, по отделе от деда, была всего одна изба, в которой помещалась вся семья… На печи постоянно лежал старый дядя отца, дед Алексей, и по ночам, когда уже все спали, громким шопотом молился Богу, перебирая лестовку (чётки) и повторяя: „Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй нас“. При этом он всегда спускался с печи на „голбец“ и, держась рукой за притолоку, делал поясные поклоны… отец и мать вставали около 3 часов утра… Отец… ещё впотьмах тихо и долго молился Богу потом уже зажигал лучину. За ним вставала мать, умывалась и, уходя в „куть“, также молилась Богу. Затем мать топила печь, стряпала и варила…» В доме Чукмалдиных, придерживавшихся официального православия, молитва была постоянным и далеко не формальным атрибутом жизни. Чукмалдин вспоминал, как отца его выбрали сельским старшиной и он, когда подошёл срок, принимал в своём доме от крестьян «подушнину» (подушную подать). Помогать в этом деле ему взялись сам мемуарист, тогда 9-летний мальчик, и брат жены – «дядя Семён». «Рано утром в воскресенье, – сообщает Чукмалдин, – пришёл к нам дядя Семён. Мать зажгла перед иконой в горнице восковую свечу. Все мы, отец, мать, я и дядя, помолились Богу, с началом и земными поклонами, прося усердно помощи в предстоящих нам трудах общественного дела». Ребёнка в крестьянской среде, таким образом, с ранних лет приучали начинать важное дело с молитвы. Чукмалдин помнил, как началось его обучение грамоте: дед Артемий Лазарев, его учитель, дав ему рукописную «Азбуку», сказал: «Молись сначала Богу, Никола, клади „начал“. Знаешь „начал“? – Знаю, – ответил я робко. – Ну, вот, бери подрушник и начинай. Я взял подрушник, перекрестился, дрожащим голосом произнёс молитву „Боже милостив“ и сделал соответственное число земных и поясных поклонов. – Ну, а теперь садись на скамейке и, перекрестясь, скажи: „Господи, благослови“. А мне скажи: „Благослови, дедушка Артемий“. Я исполнил сказанное. Старик ответил мне: „Бог благословит“». >>>

<<< Из церковных проповедей и из книг крестьяне твёрдо усвоили ту истину, что Бог стоит за правду и за бедных. Бытовала пословица: «Голенький – „ох“, а за голенького Бог». Житель с. Крутые Лога Осип Дехтярёв, по словам Н.И. Наумова, однажды обратился к приезжему по делам чиновнику с вопросом, видел ли тот когда-либо Бога. – Нет, братец, не видывал!.. – с иронией ответил стряпчий. – А я видел!.. Чиновнику-то, брат, он не проявится, а мужика удостоил, сам ко мне пришёл!.. – Сам пришёл! О-го-го!.. За что ж он тебе такое предпочтение сделал, а?.. – А за то, братец ты мой, што я, по-мужичьему званию, завсегда под бедой, как под шапкой, ходил, а поэтому, значит, и завсе Бога помнил!.. – А чиновники-то, по-твоему, разве не помнят Бога? – В редкость!.. – А-а… Ну, будь по-твоему!.. А каков же он из себя, а? – Бог-то? А так, братец, совсем как бы старичёк, седенький весь… в азямчике… – ответил Осип. Пришёл это и говорит мне: «Потерпи, Осип… Стой за правду крепко!» В этом эпизоде, воссозданном Наумовым, представлен один из вариантов образа «крестьянского Бога». Другой вариант – в документах следствия, возбуждённого в 1751 г. Тобольской консисторией по делу «крестьянского сына» из д. Портомойской Краснослободского дистрикта Леонтия Морева. Леонтий рассказывал всем, что 5 июля был он «на поле для боронбы пашни своей и усмотрел: стоит человеческим образом, а в руках у себя держит два камня, а у оных камней оба концы востряком». Этот некто, явившийся в «человеческом образе», назвал Морева «рабом» и затем велел ему сходить к священнику и передать наказ, чтобы тот «при собрании мирском служил по вся пятницы молебны и матерскою бранию бранитса не велел и друг друга любить». В заключение «некто» пригрозил, что если крестьяне его наказ не выполнят и «друг друга любить не будут, то-де и всех оными каменьями прибью». Потом он «ударил-де оными камнями сам себя в груди и велел прийти вторично на то место». Морев выполнил то, что ему было велено, и ещё два раза встретился с загадочным персонажем, по всем признакам Богом. На следствии выяснилось, что и сам Морев и все его родственники придерживались официального православия, ходили в церковь. Обращает на себя внимание тот факт, что Бог относится к священнику как к посреднику между ним и его «рабами»; очевидно, что это крестьяне представляли себе дело подобным образом. Интересно, что те же примерно истины велела объявить «во весь народ, всем крестьяном» и «явившаяся» жителю Верх-Суерской слободы Ивану Орлову «богородица Муромская». 7 августа 1750 г. Орлов показал на допросе в Сибирской губернской канцелярии, что «июля 9 числа днём, как стал он, Орлов, з женою своею Аксиньею Ивановой и з детми Петром и Михайлом, да з дочерми Ориной и Маврой, и с работником Осиповой слободы крестьянином Матвеем Селиверстовым в доме своём садитца обедать, и молилса святым образам и, поклонясь в землю, слышал глас»: «явилась» ему Богородица и приказала передать крестьянам, «чтоб-де они до Ильина дни… сен не косили и матерною бранью не бранились, и не чертыхались, и платья б немецкого не носили, а носили б по-прежнему платье старинное, друг друга любили…». Правда, потом Орлов признался, что всё это он «вымыслил», так как «хотел тем пред своею братьею похвастать» (в отличие от Морева, который стоял на своём до конца). >>>

<<< Думается, можно согласиться с наблюдателем в том, что в данном случае сказывалось и позитивное влияние церкви. Показательно, что проявления эгоизма, рвачества, несправедливости со стороны деревенского кулачества, участившиеся в первой половине XIX в., связывались крестьянами с забвением Бога и его заповедей. «Вот Бог-то заповедал нам: не воруй, не блуди, не желай другу худа, а чего мы только не делаем?.. Ну, по-Божьи ли мы живём…», – рассуждал житель д. Клушиной А. Корольков. Крестьянин-богач Еремей Васильевич Осокин, живший в старости в уединённой избушке вблизи с. Глазова, не одну семью пустил по миру. Никто не смел перечить кулаку – приписное крестьянство ближайшей округи находилось в полной у него кабале. «Владыкой был над животом и имением каждого мужика, – вспоминал сам Осокин. – Баба ли чья, или дочь по ндраву пришла мне – только намёк дал, и иди. Не пошла коли по запрету мужа или отца – и горе: разорю, вгоню в гроб непокорных!» Нашёлся, правда, всё же «рваный богатырь» – бедный крестьянин Иван Калинин, который после очередной стычки с мироедом заявил ему: «Ну… Еремей Васильевич, помни же: дойдут мужичьи слёзы до Бога, отплатит тебе отец небесный за нас!» И действительно, как считал сам бывший богач, Бог «за его неправды, за его татьбу, за его угнетения нищей братьи всё отнял у его». В поисках успокоения душе Осокин обошёл многие монастыри, скиты и лавры и, наконец, поселился отшельником в лесу. «Зимою и летом он ходил в одном и том же полушубке, с голой шеей и грудью; смуглое, выгоревшее тело его, казалось, не чувствовало ни жары, ни холода. Если за ним приезжали из ближней деревни, то он всегда шёл пешком к умершему читать псалтирь и только тогда садился на лошадь, когда деревня стояла далеко в стороне и пеший путь отнял бы много времени. На спине старика во время его странствований всегда болтался побуревший от времени кожаный мешок, хранивший в себе всё его имущество, заключавшееся в истрёпанной псалтири, в кожаном переплёте с железными застёжками, в евангелии и библии». Другие факты подтверждают, что сибирским крестьянам были известны нравственные нормы христианского вероучения, пропагандистом которых выступала церковь. «…Как бы ни было малообразованно сибирское духовенство, – писал Н.И. Палопеженцев, имея в виду XVII–XVIII вв., – оно всё-таки вносило луч света в тёмную трудовую жизнь сибирского крестьянина.Свет этот заключался в знании церковных идей и в проведении их по мере возможности в жизнь христианского населения…» Большую роль в данном случае играла религиозная литература, широко бытовавшая в крестьянской среде. На многих книгах религиозного содержания, датируемых XVII – первой половиной XIX в., имеются владельческие записи, свидетельствующие о принадлежности этих книг крестьянам. В описи имущества умершего в 1758 г. писаря Бердского крестьянского «общества» Якова Шестакова указаны книги Новый Завет и Псалтырь учебная. В числе книг, которые принадлежали крестьянам или читались ими, были, например, «Житие и похвала, чудеса и служба Николая Мирликийского» (начало XIX в.), «Учение жития духовного» (конец XVIII в.), Служебник (XIX в.), «Служба Благовещению» (XIX в.), «Канон за умершего» (начало XIX в.), «Беседа отца с сыном о женской злобе» (середина XIX в.), «Молитвенник и канон за единоумершего» (XIX в.), сборник 1774 г., включавший «Слово 4 ноября в 27 день преподобного и богоносного отца нашего Паладия мниха о втором пришествии Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и о Страшном суде, и о будущей муце, в неделю мясопустную», «Слово святого Иоанна Златоустого» и др. >>>

<<< Наблюдатели отмечали, что вообще со временем развлекательная сторона в сибирской народной праздничной обрядности всё более оттесняла религиозную на второй план. «…Стоит перенестись в средину святок, – писал, например, в середине XIX в. П.А. Словцов. – В эти в старину святые дни, а ныне только весёлые для дев и молодёжи, в эти дни и по прошествии их безпомощные или хворые хозяева скудных семей разъезжали по деревням из дальних мест и останавливались у ворот зажиточных домов. Странник входил с незазорною совестью и объявлял себя христославцом. Тотчас затепливалась перед образом восковая свеча, вся семья от мала до велика становилась в молитвенном положении и с сладостию слушала песнопевца, прославляющего рождество вифлиемского младенца, Бога превечного. По пропетии праздничных стихов и по разсказе затверженного приветствия предлагалась певцу радушная хлеб-соль, потом старший семьянин шёл отсыпать на воз христославца муки, круп и наделял другими жизненными припасами. Странник скоро возвращался в свою деревню для утешения семьи». Следует подчеркнуть, что религиозные праздники на всём протяжении XVIII – первой половины XIX в. оказывались насыщенными проявлениями благотворительности, взаимопомощи. Являвшихся на празднование из других мест богомольцев охотно привечали, снабжали всем необходимым. И. Белов посетил приходской праздник в с. Чернолучь. «…В каждом, даже самом бедном там дому, – сообщает он, – можно полагать, примерно помещались более ста человек богомольцев, проживающих здесь несколько сутоки пользующихся во всё это время от тамошних хозяев без всякого со стороны их возмездия…». По словам современника Белова А. Третьякова, крестьяне Зауралья «подвеселиться вином и пивом только в приходский праздник (с гостями или по случаю сватьбы)считают делом себе приличным;тогда гостеприимство высказывается во всей первобытной простоте и радушии. Последний бедняк силится не отстать от богатого приготовлением угощения и одинаково угощает как своих родственников, так и прочих гостей, хотя бы вовсе ему не знакомых». Впрочем, гостеприимство, благотворительность, щедрость вообще составляли отличительную черту сибирского крестьянина. «Благотворительность их к нищим, щедрые подаяния на украшения святых храмов, их гостеприимство и общительность во взаимных друг с другом сношениях, – писал о жителях Шадринского уезда Т. Успенский, – прямо уже проистекают из их искренней религиозности. Каждый из крестьян охотно даёт приют дорожному человеку, накормит путника и его лошадь, и всё это сделает он большею частию без всякого возмездия. Принять на ночлег нищего, накормить его, дать на дорогу зернового и печёного хлеба, яиц, холста, даже кудели(льна), считается святым делом. Сверх того, нищие получают милостыню при церквах и сельских торжках…» >>>