Мамин колодец

За неделю он написал один раз. «Мам, ты чего молчишь». Вечером, в начале одиннадцатого. Или уже двенадцатый час был, я на часы не смотрела: лежала в темноте и не спала. Посмотрела на экран, положила телефон обратно на табуретку и повернулась к стене. Не ответила ни в тот вечер, ни на другой день. Вентиль стоял у меня на подоконнике. Синий, в засохшей глине, с обрезками трубы по бокам, маховик набок. Седьмой день стоял. Глина с него подсыхала и сыпалась мелкой крошкой, я эту крошку по утрам сметала ладонью в горсть и выносила, а сам вентиль не трогала и мыть не стала...

Полоса поперёк дороги была темнее. Темнее остального грунта, шириной в две мои ступни, и шла она от угла моего забора наискось через дорогу. Я её и раньше видела. Каждую весну на ней дольше всего стояла лужа, и я думала: просело, дорога старая, ей сто лет. А под ней лежала труба с моей водой. Два дня я к этой полосе не подходила: полола то, что ещё оставалось живого, перебирала в сенях банки под закатки, поглядывала в окно и находила себе дело подальше от дороги. Боялась я, если честно, простой вещи...

Сорок сантиметров за лето. Столько ушло воды в моём колодце. Я мерила рейкой, крашеной планкой с зарубками, которую муж когда-то приспособил под это дело: опустил, вынул, посмотрел, докуда мокро. В июле мокло на метр двадцать. Вчера намокло восемьдесят. — Ань, ты чего с рейкой в такую рань? — окликнула через дорогу соседка, она как раз выносила таз с бельём. — Меряю, — говорю. — Считать буду. Она посмеялась и ушла к своим верёвкам. А я осталась стоять у сруба с мокрой планкой, и с планки капало мне на тапок, и вода была такая холодная, что от неё ломило запястье...