Дети и родители

Ещё один отвратительный дачный день, который и начинать-то не хочется. И мать никак не уговорить, чтобы в город забрала. Бабка грохочет банками и кастрюлями с утра пораньше, орёт на деда, хотя Милене деда совсем не жаль. Дед ей неродной. Милена сомневается, что и бабка ей родная. У других бабки с внуками носятся, балуют, к праздникам подкидывают деньжат. От этой, как мать говорит, снега зимой не дождёшься. Милена затыкает уши пуговками наушников. Включает музыку погромче. Бедища. Один наушник совсем сломался...

Теперь отпуск окончательно испорчен. Павел с силой пнул камень, который вместо того, чтобы отлететь далеко, споткнулся о соседний, больно ударил Пашу по ноге и, откатившись, замер в пыли. Паша стиснул кулаки, понял, что сейчас всё-таки разревётся, и бегом ринулся к спасительной калитке. Сжимая кулаки и стискивая зубы, пересёк двор, который успел ему наскучить за несколько дней, проскочил быстрым шагом дом, летнюю кухню и сарай, в огороде, наконец, плюхнулся в траву и дал волю слезам. Зло размазывая...

Ни за что Ника сейчас не поверила бы ни одной мамаше по поводу её неземной любви к своему чаду. Он всё время орёт, а если не орёт, то издаёт противные мяукающие звуки. Разевает свой ротик, морщится и становится похож на лягушонка. План, в котором Русик увидит сына, полюбит его и они станут жить долго и счастливо, провальный. Ника не представляла, как эту неведому зверушку можно полюбить. Мобильник мигнул оповещением, но это снова была реклама. С утра Ника пыталась запомнить, какое сегодня число, увидела дату и снова забыла...

Юленька, переросшая к пятнадцати годам не только подростковые прыщи, но и мать почти на полголовы, сияла умненькими глазками и торжеством недавно обретённой информации. Которую тут же не замедлила вылить на ничего не подозревающих домочадцев...

«И-и-и два, и три, и – схо-о-одимся», – подпевает Катерина Михална музыке: «И--ии, снежинки первые, и зверушки вместе – и два, и три, ра-а-асходимся!». Миша отпускает ладошку белочки Лики и с некоторым усилием вытаскивает вторую из цепкой ладошки Кирюши, наряженного пушистым зайчиком со смешными лохматыми ушами. Молча идёт к скамеечке, садится, прижимая ногами ладошки к скамейке так, чтобы все понимали, что обратно в хоровод он не вернётся ни за что, и так низко опускает голову, что видна только золотистая макушка с непослушным вихром...