Всего лишь не поняли друг друга...

Вода в ванной зашумела в третий раз. Нину это уже жгло: три недели она жила рядом с человеком, который прятался от неё за краном. — Серёж, ты там стираешься, что ли? — крикнула Нина из коридора. Ответа не было. Только кран гудел за закрытой дверью. Она стояла с сухим махровым полотенцем в руках. На крючке у двери ванной висела Серёжина рабочая куртка — синяя, с серыми полосами на рукавах. На шнурке болтался пластиковый пропуск. Его выдали на заводе два года назад, когда Сергея перевели в новый цех...

Пирог я поставила в духовку в семь утра. Встреча была назначена на шесть вечера. Одиннадцать часов форы — это не потому, что пирог сложный. Это потому, что я знаю себя: если не испечь с утра, я до вечера передумаю раз пять. Идти, не идти, что надеть, зачем вообще. А когда пирог готов — всё, обратной дороги нет. Не пропадать же пирогу. Пирог у меня, надо сказать, не простой. Это должность. Тридцать лет, ещё с общежития: Наташка была у нас с гитарой, Ленка — с историями, от которых падали со стульев, Галя — с организацией всего на свете...

Гости разошлись в десятом часу, и сестра осталась домывать посуду. Вера всегда остаётся домывать посуду. Спорить с этим бесполезно: я пробовала дважды, в двухтысячном и в две тысячи двенадцатом. Я вытирала бокалы и ставила на полку. На свою полку, в своём шкафу, в своей квартире. Почему-то именно в тот вечер мне было важно повторять это про себя: своя. Своя. Своя. Вера закрутила кран, вытерла руки и сняла с кольца два ключа. Положила на стол. Металл тихо звякнул о клеёнку. — Держи. Раз я теперь по предварительной записи...

Когда за окном раздевалки медленно проплыл заводской автобус, Сергей уже сидел на нижней скамье, в носках, с телефоном в ладони. Автобус мигнул поворотником, постоял у проходной ровно столько, сколько положено, и тронулся. Сергей проводил его взглядом сквозь мутное стекло. В раздевалке гудела вентиляция. На крючках висели мокрые спецовки, кое-где из рукавов капала вода после стирки. Чужие шкафчики были закрыты, пол недавно протёрли, и по серому линолеуму тянулись влажные полосы от швабры. Сергей набрал: «Выхожу»...

«Двадцать пять лет молчания». Часть 3/3 Я села на его сторону кровати, не выпуская книжку из рук. Первая страница — та, по которой книжка открылась сама, — была исписана его почерком. Почерк у Николая корявый, инженерный: буквы как чертёжные детали, каждая отдельно, без соединений. Я всегда смеялась, что его записки выглядят как спецификации. --- Начало истории — здесь Часть 2 — здесь --- Это и была спецификация. Только не станка. «Тома. Молоко — НЕ горячее. Тёплое. Мёд размешать весь, комки на дне — плохо, она не скажет, но отставит»...

«Двадцать пять лет молчания». Часть 2/3 Температура держалась тридцать девять и не хотела спадать. Юбилей мы, разумеется, отменили. Вернее — отменил Николай. Я узнала об этом из-за двери: лежала в спальне, в мокрой от пота футболке, и слышала, как он в коридоре говорит по телефону с рестораном. Говорил долго — для него долго, предложений шесть. Потом позвонил дочке. Потом Ларисе. — Нет. Врача вызывали. Нет, не надо приезжать, ещё сами заразитесь. Я тут. «Я тут». Два слова. Я лежала, смотрела в потолок, и потолок плыл...