Всего лишь не поняли друг друга...

Пирог я поставила в духовку в семь утра. Встреча была назначена на шесть вечера. Одиннадцать часов форы — это не потому, что пирог сложный. Это потому, что я знаю себя: если не испечь с утра, я до вечера передумаю раз пять. Идти, не идти, что надеть, зачем вообще. А когда пирог готов — всё, обратной дороги нет. Не пропадать же пирогу. Пирог у меня, надо сказать, не простой. Это должность. Тридцать лет, ещё с общежития: Наташка была у нас с гитарой, Ленка — с историями, от которых падали со стульев, Галя — с организацией всего на свете...

Гости разошлись в десятом часу, и сестра осталась домывать посуду. Вера всегда остаётся домывать посуду. Спорить с этим бесполезно: я пробовала дважды, в двухтысячном и в две тысячи двенадцатом. Я вытирала бокалы и ставила на полку. На свою полку, в своём шкафу, в своей квартире. Почему-то именно в тот вечер мне было важно повторять это про себя: своя. Своя. Своя. Вера закрутила кран, вытерла руки и сняла с кольца два ключа. Положила на стол. Металл тихо звякнул о клеёнку. — Держи. Раз я теперь по предварительной записи...

Когда за окном раздевалки медленно проплыл заводской автобус, Сергей уже сидел на нижней скамье, в носках, с телефоном в ладони. Автобус мигнул поворотником, постоял у проходной ровно столько, сколько положено, и тронулся. Сергей проводил его взглядом сквозь мутное стекло. В раздевалке гудела вентиляция. На крючках висели мокрые спецовки, кое-где из рукавов капала вода после стирки. Чужие шкафчики были закрыты, пол недавно протёрли, и по серому линолеуму тянулись влажные полосы от швабры. Сергей набрал: «Выхожу»...

--- Серебряную свадьбу мы отметили на кухне, вдвоём, через неделю — когда я окончательно выздоровела. Без ресторана, без гостей. Николай подарил белые хризантемы — я впервые за три года увидела, что они белые. А развод... Знаете, я ведь так и не сказала ему тогда ни про решение, ни про сентябрь, ни про репетиции перед зеркалом. Не потому что струсила. Просто предъявлять оказалось нечего: мой счёт был написан к человеку, которого не существовало. К молчащему и равнодушному. А я двадцать пять лет прожила с другим — с молчащим и любящим...

Начало истории — здесь --- Температура держалась тридцать девять и не хотела спадать. Юбилей мы, разумеется, отменили. Вернее — отменил Николай. Я узнала об этом из-за двери: лежала в спальне, в мокрой от пота футболке, и слышала, как он в коридоре говорит по телефону с рестораном. Говорил долго — для него долго, предложений шесть. Потом позвонил дочке. Потом Ларисе. — Нет. Врача вызывали. Нет, не надо приезжать, ещё сами заразитесь. Я тут. «Я тут». Два слова. Я лежала, смотрела в потолок, и потолок плыл...

Решение пришло в среду, в конце сентября. Не после скандала — скандалов у нас не бывает, для скандала нужны двое говорящих. Оно пришло тихо, на кухне, при выключенном свете. День на работе выдался такой, что к вечеру у меня звенело в висках. Я доехала до дома на автомате, разулась, дошла до кухни — и села. Даже свет включать не стала. Просто сидела в сумерках, держалась двумя руками за пустую чашку, как за перила. За окном во дворе кто-то долго, старательно парковался. Туда-сюда, туда-сюда, фары елозили по потолку...