Тот, кто шёл рядом

После ночи у ручья они шли уже вшестером, и это чувствовалось сильнее, чем можно было подумать по одной только цифре. Группа словно стала тише и тяжелее одновременно. Не потому, что кто-то вслух вспоминал Суровцева или хотел о нём говорить. Наоборот, о нём молчали. Но само это молчание шло рядом, как сырой утренний туман, который цепляется за рукава и не отстаёт даже тогда, когда солнце уже должно было бы его разогнать. Предательство, однажды названное по имени, не исчезает сразу. Оно ещё долго живёт...

После Дубровки они шли почти без остановок до самого рассвета. Ночь уже не укрывала, а гнала их вперёд. Бумаги, добытые у станции, лежали у Лебедева под гимнастёркой и будто весили больше, чем могли весить несколько листов. С такими сведениями группа становилась не просто разведкой в немецком тылу, а мишенью, которую будут искать упрямо и не по одному следу. Лебедев чувствовал это по рваному дыханию людей, по тому, как часто Кравец останавливался и прислушивался, по молчанию Руднева, ставшему совсем уже плотным и тяжёлым...

На мельничной просеке день тянулся ещё тяжелее, чем на гаревой вырубке. Ночь оставила в людях не просто усталость, а ту особую внутреннюю скованность, которая приходит после первого ясного подтверждения беды. Теперь это была уже не смутная тревога и не раздражение от сорванного тайника. Кто-то действительно ждал их у просёлка. Кто-то знал или угадывал их ход. И хотя записка в бане не называла имени, после неё каждый в группе невольно начал слушать других внимательнее, чем прежде. Лебедев лежал под...

День на гаревой вырубке тянулся медленно, будто нарочно испытывал людей неподвижностью. После ночного перехода мышцы налились тяжёлой усталостью, веки слипались, но сон не шёл. Осенний лес даже в тишине не давал забыться до конца: где-то потрескивала отсыревшая кора, падала с ветки вода, раз за разом шуршала в ивняке невидимая птица. Каждый такой звук заставлял кого-то из лежавших чуть заметно поворачивать голову и прислушиваться. Лебедев почти не двигался. Со стороны могло показаться, что он дремлет, но на самом деле он уже не первый час перебирал в уме всё, что произошло у кордона...

Туман в ту ночь лёг на землю рано, ещё до того, как окончательно стемнело. Сначала он стоял в низинах, между кустами и у ручья, потом начал медленно подниматься, цепляясь за молодые ёлки, за мокрую траву, за обугленные колья старой проволоки, и к полуночи весь передний край уже казался не линией войны, а каким-то сырым, бесконечным полем, над которым земля и небо смешались в одну серую, настороженную пустоту. Старший лейтенант Григорий Лебедев стоял в неглубокой выемке у командного блиндажа и молча смотрел в эту туманную темноту...