Приданое

- Не могу больше, тётка Кима! Умираю! - Да вот как же! Здрасьте-пожалуйста, помирать она собралась! А кто рОдить будет? Я? - Не могу я… - Всё можешь, осталось всего ничего! Вон и темечко уже вижу! Светленький дитёнок у тебя, волосики-то льняные, ну, чистый ангел! – умилилась повитуха. - Отдохни малость, отдышись, - велела она, и тут же вновь потянула Софью за руку, - А вот теперь давай, тужься, тужься родимая!! Ну!! - А-а-а! Не могу! Тётка Кима засуетилась, быстро подставляя чистую пелёнку и разворачивая...

Иван распряг лошадь, обтёр её горячие, потные бока мягкой тряпицей, задал корма, и, прикрыв дверь, вышел из хлева во двор. Уже смеркалось, синий вечер опускался на деревню. Иван задрал голову, поглядел на небо, усеянное множеством мерцающих бледных звёзд и тонким серпом полумесяца, немного постоял так, задумавшись о чём-то, а затем прошёл в избу. Войдя в дом, он сбросил прямо на пол шапку с разгорячённой своей головы и присел на лавку, привалившись к стене. Целый день он вновь бродил по лесу возле Кривого ручья, хотя и понимал, что, ежели, и было там что, то теперь занесло снегом...

Софьюшка проснулась в прекрасном расположении духа, давно она не спала так безмятежно и сладко, давно не снились ей такие яркие сны. Сегодняшней ночью явились к ней в сонном видении маменька с тятей, молодые такие, весёлые, матушка в белом сарафане с цветами по подолу, а тятя тоже в белой рубахе, красным кушаком подпоясанной. Держит тятя в руках красивое белоснежное покрывало, богато расшитое кружевом, а матушка букет цветов ей протягивает. Взяла Софьюшка и цветы и покрывало, а родители обняли её крепко, расцеловали и, не сказав ни слова, растаяли в зыбкой прозрачной дымке...

До самого утра метался Пахом по избе, как безумный, всё, что под руку попадало, отбрасывал в сторону, грохот стоял в доме такой, что страшно было, то хохотать он принимался, то в испуге озираться по сторонам, пуча глаза, а после, едва заря утренняя сквозь морозные окна забрезжила, и вовсе выбежал из дома прочь в одной рубахе. Тогда только вылезла из запечья Устя с ребёнком на руках, всё то время, что бушевал муж, прятавшаяся в укромном месте. Она беззвучно шептала слова молитвы, разбитая губа её раздулась и посинела, Туся тихо посапывала на материнской груди, посасывая свой пальчик...

Вскоре смолкло всё, и изба погрузилась в сонную негу. Тихо-тихо ступая мягкими лапами, ходил по половицам сон, закутавшись в тёплую мягкую шаль. В покрытое морозными узорами оконце, лился лунный свет, и длинная лунная дорожка пролегла до самой печи. Маленький шустрый лучик, самый бойкий из всех, добрался до дедовой бороды и щекотал её, хихикая, отчего дед ворочался во сне и кряхтел. Тётка Кима пристроилась на сундуке в самом тёмном углу, где не видать было ни зги, и тоже посапывала. Одной лишь Софье не спалось, тревога и волнение одолели её...

Неделя пролетела для Софьюшки незаметно. Дед Матвей ещё загодя, с осени, принёс ей из города холстин на пелёнки да мягонькой неколючей пряжи, чтобы она навязала-нашила маленькому одёжек. А сейчас вот, когда мела за окнами февральская метель, и зима боролась с весною за место на троне, решая кому же править в природе, когда каждый день засыпало лесную избушку снегом по самую крышу и ветер выл в печной трубе, а мороз рисовал на окнах затейливые узоры, как бы говоря, что он ещё в силе и не собирается так легко сдавать своих позиций и уходить прочь, привёл дед Матвей повитуху...