Книги, которые меня выбрали

Важных книг много, очень много. И я, наверное, буду продолжать писать о них, так или иначе. Может быть, уже не в этом цикле. А сейчас — коротко — о "Докторе Живаго". Помню свой давнишний разговор с одной чуткой женщиной, много читающей, действительно вдумчивой, очень талантливой. Дело было в начале девяностых: только-только появились первые издания романа. В Советском Союзе он был опубликован лишь в 1988 году, в журнале «Новый мир». Так вот, в обаятельной беседе о литературе — и завуалированно о наших с ней отношениях — я сказал, что мне очень нравится роман Пастернака...

"Он поёт по утрам в клозете". "Время волшебников прошло". "Мальчик Александр строгал на кухне планки". "Что вспомните? Давайте, маэстро! Маэстро плачет. Маэстро вынимает чёрный платок и плачет. Маэстро говорит, что у него нет денег. Маэстро бледнеет. Маэстро требует, чтобы я закончил фразу. Маэстро ещё раз плачет, утираясь чёрным платком. Он говорит: "Вы любили Уэллса?" Я не могу ответить, потому что..." Потому, что... Я не могу закончить фразу. Маэстро ждёт. Слёзы высохли. Он вглядывается в Суок, щурит глаза, хотя не близорук...

"Комбре", первую часть романа "По направлению к Свану (или "В сторону Свана", Du côté de chez Swann) я читал около шестидесяти раз. Сам первый роман эпопеи — раз шесть. Что всё это значит? Я был очарован, как и миллионы людей во всём мире. И, как бы мне ни хотелось выделиться, утверждая, что я отыскал "своего" Пруста, своего Свана, своё Комбре, это будет сильным преувеличением, почти неправдой. Все счастливые семьи похожи, а все, вчитавшиеся в Пруста (пусть даже в переводе) — одинаковы. И всё же, дело в мелочах...

Однажды в одной статье, опубликованной на одном из основных православных сайтов я с изумлением прочитал некий текст с беглым разбором романа Рабле. Автор утверждал, что Возрождение, как эпоха, возрождала язычество, и в романе Рабле этой эпохе "есть настоящие гимны, оды алкоголизму, чревоугодию, блуду". И что "ни одна система ценностей не устоит, если дать волю человеческим страстям". И что "в этом смысле книга Рабле куда опаснее текстов многих современных постмодернистов". Глупость очевидная, но я попытался поискать хорошее...

Позвольте представиться: Крошка Цахес по прозванью Медард под псевдонимом Дроссельмейер под кличкой Мурр под титулом князь (Пафнутий) по прозвищу "О, Киприан"! — О, Киприан? — Несомненно. Там ещё много следует псевдонимов, прозваний, прозвищ и титулов, а скрывается за всеми юрист Эрнст, художник Теодор, музыкант Амадей, писатель Гофман. Что, все сразу? — Истинно так. Но давайте-ка сразу перейдём к "Золотому горшку". Или к "Крошке Цахесу, по прозванию Циннобер"? Но, послушайте, вы уже совершенно заморочила нам голову...

В общем, нет для меня более "родной" книги. Родной. Тяготеющей к образу разорванной пуповины, связавшей меня с позабытым прошлым. Моим? Всё в этой книге — моё. Чересчур. Но и недостаточно. Будто я бреду по мелководью, отменяю модальность зримого, и мелководье уплощается под моими ногами и становится жизнью, которую я надменно топчу. Хлоп-топ. Я прочитал "Дублинцев" позже "Улисса". Я взял эту книгу (не ту, что на обложке) у Димы и оставил её себе. Негодяй. Дима — благороднейший человек — посмотрел на это сквозь...