Труп в кабинете.

Праздники закончились, начались трудовые будни. Совещание в головном офисе «Вектора» в Петербурге было официальным и скучным. За длинным столом из светлого дуба собралось начальство, приехавшее представить нового директора на серебрянский завод. Таисия сидела среди них, в своём безупречном тёмно-синем костюме, и чувствовала себя странно отстранённо. Она слушала доклады о рентабельности, планах модернизации, графиках поставок, а перед внутренним взором стояла заснеженная просека и пар изо рта на морозном воздухе...

Утро в новой квартире было роскошью, которую Таисия вкушала медленно, как дорогое вино. Свет, мягкий и рассеянный питерской облачностью, лился сквозь шторы, ложась тёплыми прямоугольниками на дубовый пол. Барсик, уже вполне освоившийся в статусе полноправного хозяина, восседал на подоконнике, наблюдая за голубями, и его пушистый хвост мерно покачивался, как маятник нового, мирного времени. Таисия пила кофе, развалясь в углу того самого дивана. Вокруг царил тот самый уютный, творческий беспорядок:...

НАЧАЛО *** Новогодний стол в доме бабы Вали ломился не от изысков, а от щедрости. Солёные грузди в глиняной миске, парящий над тарелкой дух печёной картошки с укропом, румяный гусь, нафаршированный гречкой с печёнкой, и, конечно, батарея разноцветных солений — вот что составляло главное богатство пира. А в центре, как полагается, искрилось шампанское «Советское» и скромно красовалась бутылка «Столичной» для гостя. Гостем был Степаныч. Старый проводник сидел на краешке стула, неловкий в чистой, выглаженной рубахе, подаренной бабой Валей...

Серебрянск зализывал раны под толстым, ватным одеялом декабрьских снегопадов. Слухи, как всегда, преувеличивали и искажали, но общая канва — приезд «больших людей» из Москвы, арест самого директора — уложилась в сознании людей как неотвратимая, почти мифическая расплата. Посёлок, сбросив напряжение, с удвоенной силой бросился в предновогоднюю суету. Запах мандаринов и хвои теснил в памяти запах страха. В доме бабы Вали царило осадное положение по части уюта. Сама хозяйка, подобно древнерусской радетельнице,...

Степаныч первым нарушил этот гипнотический покой. Старый проводник не проронил ни слова. Он отшвырнул в сторону свою палку, с тихим скрипом суставов нагнулся и начал методично собирать охапки лапника — сухого, рыжего, пахнущего смолой. Его движения были лишены суеты. Он подошёл к Михалычу и начал укрывать его, как укрывают тело перед долгой зимой. Сначала ноги, потом торс, осторожно положил ветки на плечи. Это не было утепление. Это был обряд — укрывание стража на его последнем посту: чтобы не мёрз, чтобы слился с лесом, стал его частью, невидимым и вечным...

Михалыч зашел внутрь арки, к капищу. Толик с Тасей постояв, зашли за ним. Тишина, в которую они вошли, была гулкой и неестественной. Все звуки тайги: скрип веток, свист ветра, далекие птичьи голоса — обрывались сразу за аркой входа. Перед ними лежало капище. Несколько исполинских, покрытых лишайником и древними, стертыми временем знаками, камней, образующих неровный круг. В центре, на низком алтарном камне, мерцал одинокий огонек лучины. И на фоне этого живого света, неподвижный и величественный, как дух самого леса, стоял Михалыч...