Сорок второй

Они вышли из бункера, и Глеб почувствовал, как дымка расступается перед ним, как она отступает, как воздух становится чище, легче, и он сделал глубокий вдох, впервые за долгое время чувствуя, что может дышать свободно...

Они шли по руинам заводских корпусов, и каждый шаг отдавался в груди Глеба глухим, тяжелым стуком. Ирина шла рядом, и он чувствовал ее присутствие, ее дыхание, ее страх, который она пыталась скрыть за маской спокойствия...

Дорога к Зоне была пустой, как никогда. Глеб вел машину по разбитому асфальту, и колеса хрустели по гравию, и ветер свистел в щелях старых окон, и с запада тянуло гарью — сильнее, чем обычно, как будто Зона горела изнутри, как будто она дышала огнем и пеплом...

Глеб проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза и увидел над собой лицо дочери — бледное, испуганное, с огромными глазами, в которых застыли слезы. За окном было еще темно, и только первые серые проблески рассвета начинали пробиваться сквозь грязное стекло...

Они вернулись домой уже под вечер, когда серое небо начало темнеть, и на город опустились сумерки — тяжелые, давящие, как предчувствие беды. Глеб закрыл за собой дверь, запер ее на два оборота и прислонился...

День тянулся медленно, как вязкая патока, и Глеб чувствовал, как каждая минута отдаётся в груди тяжелым, глухим стуком. Он сидел на кухне, пил остывший чай и смотрел на дочь, которая рисовала за столом старыми цветными карандашами...