Свекровь против невестки

– Нахлебница, – сказала свекровь на весь стол и протянула Вере пустую салатницу. – Сходи за оливье и не встревай. Вера взяла салатницу. Двенадцать гостей уткнулись в тарелки. Тётя Валя, сестра свекрови, со стуком поставила рюмку. А ведь минуту назад всё было мирно. Свекрови исполнилось семьдесят два, праздновали у неё. Пять лет назад здесь сделали ремонт: светлые обои, натяжной потолок, новая плита. Каждому гостю свекровь первым делом показывала ванную с голубой плиткой. Потом встал деверь Виталик с листком в руке...

– Сначала тест, потом ключи. Валентина Петровна поставила белую аптечную коробку прямо на красную ленту, которой был перевязан ключ. Лариса застыла с ножом над луком. Свекровь пришла в половине десятого, на четыре часа раньше гостей, и открыла дверь своим ключом, как открывала все двадцать три года их с Виктором брака. У прибора Дениса стояла тарелка, а на ней лежал ключ от бабушкиной однушки на Заречной. Ленту Лариса повязала вчера поздно вечером, когда все уснули. Квартиру бабушка девять лет назад завещала ей одной, своей внучке, и Виктор тогда даже к нотариусу с ней не ездил...

«Мальчик поспит на раскладушке, не барин». Свекровь сказала это через плечо, бросила клетчатую сумку на кровать внука и ногой распахнула дверь детской. Латунный ключ, одиннадцать лет без дела торчавший в замке, качнулся и звякнул о косяк. Инара стояла в прихожей в пальто, с пакетом хлеба и кефира. Пятница, без двадцати восемь, позади девять часов за кассой. У порога стояли три пары чужой обуви, серой от дорожной пыли: сапоги свекрови, ботильоны золовки и тяжёлые ботинки её мужа. Паша стоял в коридоре и прижимал к груди коробку из-под обуви...

«Поплачет и подпишет. Куда она денется». Ольга выключила воду и пошла на шипение в детскую. Голос свекрови шёл из игрушечной рации внука. Рация лежала на подоконнике, среди фломастеров и пластилина, и зелёная лампочка на ней мигала. Вторая уехала утром вместе с внуком. Лев повёз его с дочерью к стоматологу, и мальчик согласился ехать только на дедовой машине. Перед выходом он долго мотал в прихожей синюю изоленту, а бабушке шепнул, что ставит жучок. – Мам, она упрётся, – это был Лев. Рядом ровно гудел мотор...

– Ключ свой можешь выбросить, Ляйсан. Тут теперь я хозяйка. Дильбар Гайфулловна сказала это в щель над цепочкой. За её плечом в моей прихожей стояли её баулы, перетянутые бельевой верёвкой. Минуту назад я поднималась на четвёртый этаж с дорожной сумкой и банкой маминого мёда. Двенадцать дней я прожила в деревне под Арском. Похоронила маму, отсидела девятый день, раздала соседкам её платки. Всю дорогу в автобусе я думала об одном: сейчас открою дверь, сниму обувь и лягу на свой диван прямо в одежде...

– Тебе теперь мамин дом достался. Вот туда и езжай. Хадича Гаязовна говорила через цепочку и смотрела на дорожную сумку в руках невестки. Сверху в сумке, обёрнутая газетой, лежала банка смородинового варенья, последняя из маминого погреба. Дания ещё раз повернула ключ. Латунная рыбка на брелоке стукнула о дверь. Дании было сорок семь, и с этим ключом она ходила с 2004 года. Сейчас он не входил даже наполовину. – Не старайся, – сказала свекровь. – Замок новый. Фарид разрешил. В прихожей за её спиной стояли два клетчатых баула...