Идеальная трещина

Преображение Дмитрия Алешина было мгновенным и полным. Из кабинета Лобанова вышел не сломленный, одержимый неудачник, а человек, нашедший точку опоры. В его глазах горел холодный, ясный огонь. Пустота, выжженная поражением, заполнилась ледяной уверенностью. У него был план. Впервые за все это время не Чернов, а он был архитектором событий. «Мне нужен ордер на баллистическую экспертизу пистолета детектива Новикова, — его голос в кабинете Лобанова звучал твердо, без тени сомнения. — И ордер на арест Анатолия Чернова по новому обвинению...

Поражение имело вкус. Вкус дешевого виски, выпитого прямо из бутылки, вкус остывшего кофе и застарелого сигаретного дыма. Мир Дмитрия Алешина сузился до четырех стен его квартиры, которая из «военной комнаты» окончательно превратилась в мавзолей его карьеры. Коробки, некогда символизировавшие светлое будущее, теперь стояли повсюду, как надгробия. Он не отвечал на звонки, не читал новостей. Он погрузился на самое дно, и тьма казалась ему уютной. Он проиграл. Проиграл не просто дело — он проиграл самому себе, своей самонадеянности, своему тщеславию...

Первый день суда встретил Дмитрия Алешина холодной, хищной суетой. У входа в здание суда его окружила толпа журналистов, выкрикивающих вопросы, их диктофоны и камеры тянулись к нему, словно пасти голодных животных. Он пробивался сквозь них, не говоря ни слова, ощущая на себе тяжесть сотен осуждающих или любопытствующих взглядов. Он был прокурором в самом громком и самом безнадежном деле года. Он был гладиатором, которого выпустили на арену без меча и щита, на потеху публике. Когда он вошел в зал, тот уже был забит до отказа...

Двойной удар — признание, объявленное «плодом отравленного дерева», и баллистический отчет, превративший орудие убийства в бесполезный кусок металла, — не просто пошатнул дело обвинения. Он стер его в порошок. Неизбежным следствием стал созыв экстренного слушания об изменении меры пресечения. Для этой цели Анатолий Чернов нанял одного из самых дорогих и педантичных адвокатов города. В зале суда этот человек, одетый в костюм стоимостью с автомобиль Дмитрия, не оперировал эмоциями. Он оперировал фактами, и каждый факт был гвоздем в крышку гроба обвинения...

Удар судейского молотка был физически ощутим, словно пришелся не по деревянной подставке, а по его собственному затылку. Эхо этого удара преследовало Дмитрия Алешина по гулким коридорам суда, следовало за ним в лифт и не отпускало даже в тишине его кабинета. Он стоял посреди комнаты, окруженный картонными коробками, которые теперь казались ему не символом блестящего будущего, а немыми свидетелями его оглушительного провала. Папка с делом Анатолия Чернова, та самая тонкая папка, которую он так небрежно...

Для Дмитрия Алешина зал суда был сценой, а он — премьером. Он стоял перед присяжными, застегнув пиджак своего идеально скроенного костюма, и произносил финальные слова. Его голос, отточенный сотнями дел, был его главным инструментом — он мог быть резким, как скальпель, и убедительным, как аксиома. Дмитрий не просто излагал факты; он рассказывал историю. Историю, в которой всегда был очевидный злодей и неизбежная победа правосудия в его лице. И сейчас, глядя на то, как присяжные с почтительным вниманием ловят каждое его слово, он уже знал — он снова победил...