ДраматиШное с хэппи-эндом

У Петровых на ферме было негласное правило: Грома и Розу не оставлять наедине. Гром, матёрый немецкий овчар с тяжёлой лобастой мордой и умными карими глазами, жил при дворе уже шестой год. Он знал свою территорию до последнего столба, до каждой щели в заборе, до той покосившейся калитки у сарая, которую хозяин Степан Михалыч обещал починить ещё в мае. Пёс был серьёзный, обстоятельный, и если ложился у крыльца, то лежал так, будто охранял не деревенский двор, а государственную границу. А Роза была козой...

Пальцы Кольки пахли зелёнкой и хлебным мякишем, когда он впервые увидел этого пса. Был конец августа, жара стояла такая, что асфальт плавился под подошвами, а во дворе пятиэтажки на Ткацкой пахло раскалённой резиной и тополиной горечью. Колька возвращался из аптеки, куда бабушка послала за бинтами, потому что дед опять порезался, разделывая рыбу. В кармане шортов лежала мелочь со сдачи, а в голове крутилась мысль про мороженое. Он свернул за гаражи и остановился. Трое пацанов из соседнего двора, старше его на два-три года, стояли полукругом у бетонного забора...

Каша в миске застыла ещё утром, покрывшись мутной плёнкой, а Полкан всё равно не ел. Он лежал на боку, вытянув перед собой лапы, и смотрел туда, куда смотрел всегда: вверх, на небо, где облака тянулись длинными полосами, похожими на рыбьи кости. Небо было единственным, что менялось в его жизни. Лесопилка давно перестала работать по-настоящему. Пилорама стояла ржавая, с перекошенным навесом, из-под которого торчали почерневшие доски. Бревна, сваленные ещё весной, лежали штабелем у забора, и кора на них потрескалась, обнажив древесину цвета старого мёда...

Первым всегда уходил запах шашлыков. Михалыч знал это точно, потому что тридцать лет подряд наблюдал одну и ту же историю. В августе дачный кооператив «Рассвет» ещё гудел голосами, стучал молотками, звенел детским смехом у пруда. В сентябре голоса становились реже, будто кто-то убавлял громкость медленно, по одному щелчку в неделю. А в октябре оставался только ветер, который гонял по дорожкам забытые пакеты и сухие листья, да сам Михалыч со своей сторожкой у ворот. Ему было шестьдесят три года, и он давно перестал обижаться на осеннее одиночество...

Шершень положил ему на плечо тяжёлую, тёплую голову, от которой пахло псиной и чуть-чуть болотной водой. Алексей не стал убирать. Он вообще редко убирал. За четыре года они с этим псом научились молчать вместе так, как не каждая супружеская пара умеет. Без напряжения, без неловкости, просто рядом. «Нива» подпрыгнула на очередной кочке, Шершень коротко фыркнул, не поднимая головы (мол, аккуратнее), и Алексей хмыкнул. – Потерпи, осталось минут двадцать. Может, тридцать, если дорога совсем раскисла...

Аркадий Петрович Симаков не любил людей. Так он говорил всем, кто пытался с ним заговорить у подъезда. И, наверное, сам в это верил. Ему было под семьдесят лет, и последние восемь из них он жил один. Жена умерла тихо, во сне, а он до сих пор не мог понять, как так вышло, что она ушла первой, хотя он всегда считал себя более хилым. По утрам он выходил на балкон в старом свитере с растянутыми локтями и смотрел на двор, будто проверял, не случилось ли там что-то, что можно было бы осудить. Обычно случалось...