Дача, которую мы делили на троих

Спустя месяц Лёша написал в чат первым. Это было странно, потому что Лёша в чатах обычно молчит. А тут — сообщение: «Еду в субботу на дачу. Может, что отвести надо?». Маша ответила через минуту: «Нужно взять печенье. Зина любит песочное». Я: «Привезу чай. Бабушкин закончился». Лёша: «Ок». И вот мы снова едем. Лёша за рулём, я рядом, Маша сзади. Как в прошлый раз. Только сейчас — не молчим. Маша рассказывает про работу — у неё сложный развод у клиентов, делёж имущества, и она говорит: «Вы знаете, они делят дачу...

Мы стояли у морозилки и молчали. Синий контейнер. «Для моих занятых». Бабушкин почерк, корявый, с наклоном. Маркер, наверное, подарила Зина, потому что у бабушки давно уже не было маркеров. Лёша первый взял контейнер. Поставил на стол. Сел. Смотрит на него. Потом говорит: «Она что, серьёзно? Борщ?». Голос такой — не злой, не смешной, а потерянный. Как у человека, который пришёл за одним, а получил другое. Он пришёл делить дачу — а ему предлагают борщ. Маша стоит у плиты. Я — у двери. Зина — в углу, тихая, руки сложила...

Мы трое смотрим на тетрадь. Потом на Зину. Зина стоит у окна, спиной к нам. Медленно поворачивается и говорит: «Я знаю, кто вырвал» — и замолчала. Лёша как обычно не выдержал и спросил первым: «Ну? Кто?». Зина повернулась, посмотрела на него, потом на нас, и сказала: «Бабушка ваша. Сама вырвала». Мы с Лешей сидели и не понимали, но Маша — она поняла, я это видела по лицу. Она прижала сумку к себе, в которой лежали обе тетради, и тихо сказала: «Она не хотела, чтобы мы это прочитали». Зина кивнула...

После того как я вернулась домой, лежала и не могла заснуть. Смотрела в потолок и в голове постоянно крутилось одно и то же. Астры на столе. Тетрадь. Бабушкин почерк. «Внуки есть. Только они не приезжают». И Маша, которая забрала тетрадь в свою сумку, как вещественное доказательство. Как будто мы в суде, а не на бабушкиной даче. В понедельник были похороны. Мама плакала, тётя Надя приехала из Подмосковья — располнела, постарела, я её даже не сразу узнала. Маша стояла рядом с ней, чёрное пальто, лицо каменное...

Я узнала об этом в пятницу утром, когда мама позвонила мне на работу и сказала: «Бабушка вчера ушла. Тихо. Во сне». Я сказала «хорошо», потом поняла, что это странное слово для такой ситуации, и добавила «я перезвоню». Повесила трубку. Сидела в офисе, смотрела в монитор и думала: вот, человек жил восемьдесят два года, а уместилось всё в одно слово — «хорошо». Что в этом хорошего — непонятно. Но я правда подумала, что хорошо, что тихо. Что не мучилась. Что не в больнице. Что дома. Мама потом перезвонила ещё дважды...