Человеческие истории

Погиб Велес. Автор канала, автор заметок, автор книги, автор побед над врагами нашей Родины. Кажется, его знали все, и он знал всех. Я познакомился с ним, когда нужно было ехать на новый для меня участок фронта — точной и ясной информации по обстановке дать никто не мог, и мне сказали: «Спроси у Велеса, уж если кто и знает, то точно он». И действительно, сидя за чаем в прокуренной квартире полуразрушенной «панельки» очередного побитого войной города, этот молодой, жилистый, с очень живыми глазами офицер спецназа, превосходящий меня по опыту, знаниям и недосыпу, рассказал мне всё, что я хотел знать, и многое из того, что знать мне было нужно, хоть я об этом и не подозревал. Выходя, я столкнулся в дверях с другим таким же, как я — еще одним знакомым-знакомого-знакомого Велеса, которому он тоже не отказал в том, чтобы встретиться и ввести в тактическую обстановку. Кто знает, сколько нас таких еще было в тот день, до и после? Отказывал ли он хоть кому-то? Мне об этом неизвестно. Велес часто говорил, что служит как будто бы в другой армии — где лучше с обеспечением, где лучше со здравым смыслом, да со многим лучше. Его «другая» армия всегда была в центре событий, на переднем крае, на острие копья. Теперь его нет. Он встал в ряды уже совсем другой «другой» армии. Армии тех, кто отдал все до конца, тех, кто не забыт, тех, ради кого другие сражаются дальше. И чтобы ни случилось, на День Победы он будет с нами, в нашем Бессмертном полку.

Перед боем курантов этого четвертого по счету Нового года во время войны снова и снова возвращаюсь мыслями к тем, кто больше не с нами, кто не сядет за новогодний стол с семьей, кто навсегда останется на войне. Кто положил жизнь за нашу жизнь и за нашу победу. Мне есть кого вспомнить. Ясно стоят в памяти лица, имена, позывные. Пережитые дни, разговоры, шутки. Каждому фронтовику есть кого вспомнить. И каждый надеется, что если не суждено вернуться с войны, о нем вспомнят, будут вспоминать. Сейчас, вступая в 2026, вспомните их! Каждый своих или всех вместе. Просто помните. Это важно.

Не могу оставить Среди журналистов в Донбассе есть один, назовём его Ваня, который не только находит и обходит мины и растяжки, но и зачастую сам их разминирует и обезвреживает. Умеет, так получилось. Конечно же, некоторые коллеги по цеху говорят Ване всякое. Что это не его дело. Что это небезопасно. Что это неумно. Что это незаконно. Что страховка это не покроет если он пострадает. Что он безумен, даже говорят. А у Вани на все один ответ: — А что, если дети это «найдут» раньше сапёров? Не могу оставить. 6 июля 2022

История одной мины ← Начало Свои недалеко: смежное подразделение — метров через 50-60, у них небольшой блиндаж и генератор. Услышат или нет — лотерея. Но надо кричать. И я кричу что есть мочи: «Помогите! 300!» по несколько раз и медленно ползу в их сторону, ощущая, как кости сломанной ноги изнутри царапают мясо. Снова кричу и снова ползу. Даже если услышат и прибегут, я должен хотя бы отползти от мины. В глазах какое-то мыло, не разбираю деталей. Кричу, выдыхаю, ползу. Наверное, совсем недолго, но кажется, что вечность. И вот мне кричат в ответ. Подбегает боец… Нет, он сейчас не просто боец, он сейчас мой единственный друг, брат и ангел в одном лице, он услышал меня. Замер в нерешительности метрах в десяти. Говорю ему: брат, всё нормально, смотри, я отполз, мин не должно быть. Решается, подбегает. За ним еще один. Поднимают меня, полунеся дотаскивают под деревья. Здесь уже осматривают, оказывают помощь, мотают руку. Вкалывают обезбол. Ненаркотический, автоматически подмечаю я. Прикрываю глаза, но не отключаюсь. Кто-то уже уточняет у меня время наложения турникета и пишет его у меня на животе. Другой, видимо, старший задает по кругу повторяющиеся вопросы, я повторяю ответы: позывной, подразделение, какая боевая задача в этом районе, на кого лучше выйти для организации эвакуации. По команде, конечно же, а как же еще! Доложи своему командованию, они там разберутся с моим! Я говорю почти со злобой, но иначе никак. Я безумно благодарен эти ребятам, но я должен попасть к своим. Связались, согласовали точку, нашли носилки, понесли. С ноги срезали остатки ботинка, ее попытались зафиксировать, но получилось по ощущениям так себе. Сказать, что нога болела при переноске — ничего не сказать. Кости скребли по плоти, друг по другу, еще бог весть по чему. Попросил, чтобы ноги нес кто-то один, так хоть к ритму шага можно приспособиться. Тут и выть не стыдно. Все свои. Спустя еще бесконечность мы на точке. Пока взмокшие мои спасители присели передохнуть, меня уже осматривает прибывший на квадроцикле медик. Расспрашивает меня, что-то вводит, перепроверяет повязки. Тампонирует ногу, ослабляет на время турникет на ноге. Кровотечение, кажется, остановлено. Он борется уже не только за мою жизнь, но и за ногу, и я благодарен ему за это. Меня грузят на самодельный прицеп квадроцикла, прикрывают спальником, чтобы меньше летело грязи и мы стартуем. Мы должны ехать достаточно быстро, чтобы не быть легкой мишенью для дронов, и достаточно медленно, чтобы я вообще пережил эту поездку. Каждая неровность лесной дороги отдает в ногу и во все тело, грязь из под колес забивает лицо и глаза. Медик все время поездки смотрит на меня, держит меня за руку. В какой-то момент мы резко останавливаемся. «Тут нельзя стоять, мы как на ладони!» — доносится до меня злой крик водителя. «Дай мне две минуты, иначе он не доедет», — сурово отвечает медик и подскакивает к моей ноге затянуть турникет. Он увидел, что вновь открылось кровотечение. И снова спас мне жизнь. Квадроцикл сменяется буханкой. Едем дальше. Где то здесь я понимаю, что, наверное, всё же переживу этот день. Надо только не паниковать, ровно дышать, крепиться до конца. А вот что будет с ногой? Спрашиваю медика. Уже не в первый раз, наверное. Отвечает, как и положено, уклончиво-позитивно. Довольствуюсь этим. Наконец, мы в полевом госпитале. Я сразу оказываюсь на операционном столе. Скоро будет наркоз. Всё. Больше от меня ничего не зависит. Уже нового доктора прошу сохранить ногу. Последнее усилие: убеждаюсь, что вместе со срезанными брюками медсестры не выкинули документы и телефоны: вот они здесь, смотаны скотчем, у меня на груди. Расслабляюсь, отдаюсь забытью. Обычный черный занавес наркоза, однако, не падает. Даже сквозь наркоз я осознаю, что происходит нечто жизненно важное, а я никак не могу повлиять, не могу даже вздохнуть, остается только ждать... Очнулся я уже в глубоком тылу, в большой и светлой реанимации, весь в каких то проводах и трубках. Первая мысль, первое слово: нога?! Надо мной лицо медсестры в маске. Глаза усталые и печальные. Она отрицательно качает головой.