Наследство и поминки

– Эти иконы я заберу, – сестра мужа сняла одну с полки, пока гости ещё сидели за поминальным столом. Сказала она громко, через весь стол, чтобы услышали даже на кухне. Сосед напротив опустил ложку с кутьёй обратно в тарелку. Я сидела у окна, рядом с мамой, и смотрела на нетронутый кисель. Свекровь похоронили утром. К обеду в её доме собралось человек двадцать: соседи, бывшие сослуживцы с молокозавода, дальняя родня из района. – Обе заберу, – повторила золовка и прижала икону к груди. – Мамины. Она хотела, чтобы они в семье остались...

– Дом всё равно нам останется, – сказала сестра. Селина стояла у плиты с телефоном в руке. Голос шёл из динамика, глухой, с шорохом ткани. Минуту назад в семейный чат «Наши» пришло голосовое от сестры, две минуты с лишним. Селина решила, что там опять рецепт, и нажала. – Тише ты, – ответил зять. – Она на кухне. – У неё чайник шумит. Ничего она не слышит. Чайник и правда закипал. Селина выключила газ и поднесла телефон к уху. Сестра с мужем были в детской, через стенку. Ушли туда пять минут назад: посмотреть старую кроватку, вдруг пригодится соседкиному внуку...

Любовница мужа положила расписку рядом с его портретом и потребовала квартиру. Зина в этот момент несла с кухни блюдо с блинами и остановилась в дверях. Сороковой день, полная комната родни, на столе кутья и компот в графине. А у портрета, под чёрной лентой, лежал белый листок в клетку. – Пятьсот тысяч, – сказала женщина. – Он взял у меня в марте и обещал вернуть к Новому году. Теперь уже не вернёт. На вид ей было за сорок, бордовое пальто она так и не сняла. Пришла минут десять назад, и дверь ей открыла свекровь...

– Сначала ДНК, потом наследство, – сказал муж и придвинул сыну синюю папку. Магда стояла у плиты с половником в руке. Суп перестал булькать, и она выключила конфорку. Сын папку не тронул. Ему было девятнадцать, но сидел он на табуретке боком, как в первом классе. Он смотрел на отца. – Какое ДНК? – спросил он. – Обыкновенное, – ответила свекровь. Она сидела у окна в пальто, будто заглянула на минутку. Чай перед ней остывал нетронутым. – Три миллиона, мальчик мой, это не шутки. Чужому они не достанутся...

Свёкор протянул Ленаре ладонь через поминальный стол: «Серьги матери отдай». Сказал он это негромко, но за столом сразу стало тихо. Соседка свекрови так и замерла с ложкой над кутьёй, а двоюродная сестра покойной не донесла до рта блин. Муж Ленары поднял глаза от тарелки и посмотрел на отца. Девятый день отмечали у Ленары в городской квартире: в доме свекрови с самых похорон никто не топил печь. Ленара сидела с краю, ближе к кухне, чтобы успевать подносить горячее. Рядом с её тарелкой стояла маленькая шкатулка в потёртом бордовом бархате...

– Мамино всё теперь моё. Ефим поднялся из-за стола, постучал вилкой по рюмке и обвёл гостей тяжёлым взглядом. Разговоры стихли, мамины подруги отложили блины. Валентина стояла у плиты с миской кутьи. Ложку она так и не опустила...